Военный врач. Хирургия на линии фронта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Поля смерти» – это история страшной гражданской войны в Камбодже между правительственными войсками и коммунистическими красными кхмерами. Камбоджийский журналист и переводчик Дит Пран спасает жизнь американскому журналисту Сидни Шанбергу после их ареста красными кхмерами. Некоторое время спустя во французском посольстве в Пномпене, куда были эвакуированы все иностранцы, предпринимается попытка спасти и Прана, поскольку всех образованных камбоджийцев арестовывали и убивали в рамках политики этнических чисток нового режима под названием «Нулевой год». Между тем попытка сделать ему западный паспорт терпит неудачу, и Прана отправляют в концентрационный лагерь, где он притворяется неграмотным. Совершив побег, он обнаруживает тысячи тел людей, убитых кровавым режимом.

В конце концов, преодолев множество трудностей, Дит Пран находит пристанище в больнице Красного Креста на границе Камбоджи и Таиланда и в прекрасной финальной сцене воссоединяется с Сидни Шанбергом. Шанберг просит у него прощения – хоть он и сдвинул горы в попытках найти Прана после своей эвакуации и возвращения в США, написав сотни писем с целью выследить друга, вынужден признать факт, что гнался и за карьерой, и ему сыграло на руку то, что Пран остался в опасности. «Нечего прощать, Сидни, – говорит Пран. – Нечего».

Этот фильм полностью завладел моим разумом и чувствами – к его концу я был эмоционально разбит и в машине всю дорогу до дома молчал, погрузившись в свои мысли, совершенно потрясенный увиденным на экране. Помню, как папа спросил, все ли со мной в порядке.

На следующий день я вернулся в кинотеатр, чтобы снова его посмотреть. Этот фильм зажег во мне какую-то искру. В нем были живо изображены ужасы войны – а я, наверное, всегда интересовался войной, начиная с рассказов отца о Бирме и заканчивая моей коллекцией сборных моделей самолетов. Но дело было не только в этом: фильм также демонстрировал невероятную силу человеческой любви и дружбы перед лицом невообразимых невзгод. Кроме того, я увидел в нем определенные параллели с текущими и минувшими событиями своей жизни. В одной запоминающейся сцене Пран тихо, но настойчиво умоляет жестоких и фанатичных красных кхмеров пощадить жизни его западных коллег – яркий пример силы вмешательства, когда человек отважно приходит на выручку другим. Там даже есть сцена, действие которой происходит в переполненной пациентами больнице в Пномпене, когда хирург, столкнувшись с осколочным ранением, сетует на нехватку крови для переливания – мне захотелось стать этим самым хирургом. Мне захотелось стать врачом-волонтером, чтобы, используя полученные знания в тяжелых и стрессовых ситуациях, вмешиваться в происходящее и приносить пользу.

Фильм нашел отклик еще и потому, что мне были близки показанные в нем невинные люди, которых третировали и ни во что не ставили. Мне довелось быть в похожем положении: я знал, каково это, и чувствовал, что фильм рассказывает и мою собственную историю. Именно слабым достается больше всех, тем более в современном мире.

Мне, определенно, понадобились бы широкие знания в области общей хирургии, которые я уже получал. И я понял, что было бы неплохо узнать как можно больше о сосудистой хирургии: если совершать поездки в опасные места, придется иметь дело с большим количеством пулевых и осколочных ранений, и без знаний о том, как правильно зажать кровеносные сосуды, попросту не обойтись.

Вместе с тем я не мог просто бросить все и уехать. С 1985 по 1992 год мне предстоял нелегкий путь становления консультантом, и я понимал, что должен довести это дело до конца, прежде чем смогу насладиться свободой и следовать тому, что теперь считал своим призванием. Воспоминания о «Полях смерти» и искре, которую они во мне зажгли, по-прежнему не давали покоя, но я знал, что, если не стану ждать и сразу брошу все, чтобы отправиться работать за границу, не получу необходимую высокую квалификацию.

Я должен был ждать своего часа. Устроившись на исследовательскую должность в Ливерпуле, я позаботился о том, чтобы работа выполнялась в рекордные сроки. Затем стал старшим ординатором, после чего начался период интенсивной хирургической деятельности и подготовки. Теперь у меня было право обходить палаты, изучать пациентов и их историю болезни, чтобы выбирать только те операции, которые действительно хотел провести. Так я смог получить огромнейший опыт, расширив свои знания для предстоящей работы.

Наконец в 1992 году, через семь лет после того как стал членом Королевской коллегии хирургов, полный энтузиазма и идеалов, я получил должность консультанта в больнице Чаринг-Кросс в Лондоне. А ближе к концу 1993-го мне выпал первый шанс, и все началось.

3

Добро пожаловать в Сараево

В ноябре 1993 года двое коллег из больницы Чаринг-Кросс вернулись из миссии волонтеров на Балканах, они были полны впечатлений. В рамках подготовки к работе за границей я уже прошел двухнедельный курс в британском Красном Кресте, чтобы получить аккредитацию в качестве волонтера. Когда я позвонил в Международный комитет Красного Креста (МККК), мне сообщили, что придется уехать на полгода, чем я очень подвел бы своих пациентов и коллег. Друзья-хирурги подсказали мне другой вариант. «Врачи без границ» предлагали более короткие поездки – даже всего на две-три недели. Врачи, которых они принимали в качестве волонтеров, могли сами решать, на сколько именно хотят ехать, поэтому я позвонил туда и договорился о собеседовании. Хоть и был теперь консультантом, я понимал, что могу загубить карьеру, уехав даже на две недели, но желание помочь стало уже непреодолимым.

Гражданская война в бывшей Югославии к тому времени бушевала уже два года. Вплоть до смерти своего «пожизненного президента» Иосипа Броза Тито в 1980 году Социалистическая Федеративная Республика Югославия, слепленная на фоне значительных этнических разногласий, шла по тонкой грани между плановой экономикой СССР и западным либерализмом. По большей части такая стратегия себя оправдывала, и союзные республики сербов, хорватов, боснийцев, словенцев, косовцев и других народов неплохо уживались между собой. Через годы после смерти Тито, однако, страна дала трещину – косовские албанцы потребовали независимости и вступили в столкновение с сербами.

Точка кипения была достигнута через два года после распада Советского Союза. В результате многопартийных выборов к власти пришли сепаратисты, четыре республики объявили независимость, и националистические разногласия вскоре переросли в открытую войну – сначала в Словении и Хорватии, а затем и на юге в Боснии и Герцеговине.

К концу 1993 года страна погрузилась в чудовищную гражданскую войну. Столица Боснии Сараево с мая 1992 года была осаждена армией боснийских сербов. Для многонационального, открытого внешнему миру города, который всего восемью годами ранее принимал зимние Олимпийские игры, осада стала беспрецедентной трагедией. И именно в Сараеве гражданская война из вооруженного конфликта превратилась в гуманитарную катастрофу. В городских больницах не хватало персонала, и ни в чем не повинные мирные жители взывали о помощи.

Я чувствовал, как колотится сердце и учащается дыхание. Я ощущал себя физически вовлеченным в происходящее. Подобная физиологическая реакция на события, происходящие где-то далеко, в стране, где я никогда не бывал, казалась мне очень странной, но этот огонь было уже не погасить. Я подумал о том, как отец с семьей сбежали после японского вторжения в Бирму, обо всех невзгодах, которые им пришлось пережить. И я вспомнил, какие эмоции вызвал у меня фильм «Поля смерти», то чувство призвания, которое он во мне зажег.

Может, это и был тот самый момент, то самое место, чтобы наконец ввязаться в эту столь долго планируемую мной авантюру?

Прямо перед Рождеством 1993 года я упаковал теплую одежду и спальный мешок и покинул свое уютное жилище в Хаммерсмите, чтобы сесть на самолет в Загреб, столицу Хорватии – недавно получившей независимость страны к северу от Боснии и Герцеговины. Я сразу же направился в офис «Врачей без границ», где встретил группу британских пластических хирургов и бельгийского сотрудника компании, который рассказал нам об организационных аспектах поездки.

Мы склонились над картой региона, в то время как снабженец «Врачей без границ» нарисовал на ней линию фронта вокруг Сараева – города, расположенного в довольно узкой долине в окружении холмов и гор, и сообщил нам, что сербская армия контролирует возвышенность на юге. Он объяснил, как пользоваться рациями, которые нам должны были выдать, и рассказал об используемой в радиосвязи терминологии – имея за плечами немалый опыт полетов, я уже был с ней прекрасно знаком. Между тем многое здесь казалось странным: нам говорили, когда и как надевать бронежилеты и каски, предупреждали об опасностях, с которыми предстоит столкнуться (было категорически запрещено передвигаться самостоятельно); все эти артиллерийские орудия всевозможных типов, которые использовались для атаки города, и различные виды причиняемых ими ран; эвакуационные процедуры; постоянная угроза со стороны снайперов. Все это казалось нереальным – мне попросту не верилось, что уже на следующий день я окажусь прямо посреди всего этого кошмара.

Пришлось заполнить множество бумаг и подписать отказ от претензий, а еще нам сказали, что мы можем отказаться, если вдруг решим, что все-таки не горим желанием отправляться безоружными в одно из самых опасных мест на планете. Я уж точно об этом раздумывал и перед отлетом в Сараево провел бессонную ночь. Вместе с тем бессонница была вызвана не столько тревогой, сколько эмоциональным возбуждением (а также холодом – стоял страшный мороз). Я был молодым и чувствовал себя бессмертным.

Перед отлетом из Загреба нам выдали пропуска Управления верховного комиссара ООН по делам беженцев размером с кредитную карточку, которые подтверждали, что мы работаем под их эгидой. В каком-то смысле эти карточки были важнее паспортов. Без них гражданские лица не могли попасть в Сараево или покинуть его. Они ходили на черном рынке за большие деньги, и нам вдолбили, насколько важно их сберечь.

После инструктажа мы поужинали и разошлись по своим комнатам обдумывать предстоящие дни. Ворочаясь с боку на бок и обнимая спальный мешок, чтобы согреться, я размышлял, как справлюсь со всем этим испытанием. Я был абсолютно уверен в своих хирургических навыках – гораздо больше, чем когда был младшим врачом, но по-прежнему был подвержен случайным приступам неуверенности в себе. Чего я не знал, да и попросту не мог знать, так это того, как повлияют на меня условия, в которых я окажусь. Я знал, что там будет гораздо меньше медицинского оборудования, но тогда фраза «тяжелые хирургические условия», которую мы в итоге станем использовать для описания работы в подобных местах, ничего для меня не значила, и я больше переживал о пулях и бомбах, чем о том, какие приборы и инструменты будут в распоряжении.

На ум приходит одна аналогия – весьма подходящая, если учесть заснеженные холмы вокруг города. Я словно отдался склону. Подобно горнолыжнику на вершине черной трассы, которому, стоит начать спуск, уже ничего не остается, кроме как его продолжать, я вынужден был двигаться дальше, стараясь по возможности огибать обледеневшие участки, чтобы просто добраться до самого низа, где буду в безопасности, желательно прихватив с собой кого-то еще.

На следующее утро нас отвезли обратно в аэропорт, где мы сели в четырехмоторный «Ил» для непродолжительного перелета в Сараево. На борту были еще несколько врачей, но в основном здесь были миротворцы ООН из Нигерии в полном боевом обмундировании. Когда мы вошли в боснийское воздушное пространство, освещение салона сменилось с белого на красный – и без того напряженная атмосфера на борту еще больше накалилась. В жутком полумраке повисло чувство, близкое к тревоге, особенно когда было велено надеть бронежилеты и каски.

На подлете к Сараеву мы неожиданно резко пошли на спуск, чуть ли не в крутое пике – согласно протоколу, снижение должно происходить как можно быстрее, а заходить на посадку необходимо небольшими кругами – своеобразным штопором, чтобы не стать легкой мишенью для реактивного снаряда.

Самолет затрясло от нагрузки, и я был уверен, что мы разобьемся, но в самый последний момент нос самолета резко задрался, и шасси коснулись единственной посадочной полосы в тени горы Игман.

Не успели мы перевести дыхание, как двери распахнулись, и кто-то закричал: «Выходим! Выходим!» – самолет не мог долго оставаться на взлетной полосе, это было слишком опасно, поэтому мы похватали вещи и побежали со всех ног через летное поле к залу прилета, если его можно было так назвать. Это было обшарпанное бетонное здание, полное вооруженных солдат, – стоило нам оказаться внутри, как они бросились к только что оставленному самолету, и вскоре он взмыл в воздух, проведя на земле меньше десяти минут.

По выбитым окнам и поврежденным снарядами зданиям аэропорта, диспетчерская вышка которого была в полуразрушенном состоянии, было понятно, что относительная безопасность Загреба осталась позади. Когда мы выехали на дорогу, плачевное состояние города стало особенно очевидным: кругом были послевоенные многоэтажки и строения из серого бетона, изуродованные снарядами и огнем; городскую архитектуру в советском стиле не украсили ни отсутствие целых кусков зданий, ни промозглый морозный туман, обволакивавший, казалось, все вокруг.

Сначала нас отвезли в бронированном «Лендровере» в штаб «Врачей без границ» рядом с Кошевской больницей. Здесь провели еще один инструктаж, который теперь звучал на фоне особого сараевского саундтрека – звуков автоматных очередей, то и дело разбавляемых взрывами артиллерийских снарядов. Принимавшая нас женщина выглядела ужасно – осунувшаяся, изможденная и измотанная стрессом. Психиатр по профессии, она выглядела так, словно ее конец совсем близок. Она вкратце изложила текущую ситуацию. Судя по ее словам, неутешительную: она раз за разом повторяла про необходимость остерегаться снайперов, попутно рассказывая о многочисленных убитых друзьях. Казалось, она пережила серьезную психологическую травму, а может, и буквально была контужена. Я больше ее не встречал.

Впрочем, работать мне предстояло не в Кошевской больнице, а в более крупной психиатрической лечебнице в центре города – из-за обилия дыр от снарядов ее прозвали швейцарским сыром. Именно сюда первым делом и доставляли бо́льшую часть раненых. Кошевская больница использовалась для реконструктивных операций на пациентах, которым не угрожала опасность.

По какой-то причине два хирурга не горели желанием отдавать мне пациентов – я принялся за работу лишь в качестве доблестного помощника. У меня сложилось впечатление, что они отнеслись ко мне с подозрением, поскольку выглядел я молодо, а они понятия не имели, насколько я опытен или вообще компетентен. Я действительно никогда не сталкивался с такими ранениями; люди поступали с ними сюда каждый час. Я не раз сталкивался с последствиями тупых травм, но теперь воочию видел результаты осколочных ранений и попадания высокоскоростных пуль. В современных осколочно-фугасных устройствах, таких как артиллерийские мины, бомбы и снаряды, корпус со взрывчатым веществом специально сделан так, чтобы при взрыве разлетаться мелкими частями в разные стороны, причиняя чудовищные повреждения человеческим телам.