Интонация. Александр Сокуров: читать начало книги онлайн

Это было объективное состояние свободы, объективное ощущение собственного достоинства, это было спокойное утверждение, что сопротивляться надо и в этом всегда есть смысл. Это было очень хорошо, потому что в этом участвовали твои современники, твои коллеги. Было ощущение, что вот эти все действия, которые совершались, когда началась перестройка, они были абсолютно правильные и безошибочные — поступать надо было именно так, именно так. Открывать закрытые картины, выпускать их, давать какие-то возможности проката, реорганизовать систему управления кинематографом… Как могли, делали. Если что-то не получалось, то только потому, что не умели, не знали, как вообще это делать.

Но власть, наверное, какие-то ошибки все же допускала?

Ну, это естественно, власть всегда допускает какие-то ошибки, потому что пытается охватить неохватное и теряет энергетику и точность действий своих. Коммунисты совершали огромное количество ошибок, потому что они решили управлять всем: от забора около села, количества соток, которые крестьянину нужно, до того, имеет право человек продать сало, которое у него есть. Степень вот этой управляемости жизнью была такова, что никакое государство не в состоянии этого вынести. Никакое!

Но во время перестройки же начали строить рыночную экономику.

Ну, тогда шаг за шагом это делалось, и никто не знал, как надо это делать. Я же имел очень глубокий, настоящий контакт с Ельциным, и на моих глазах очень многое происходило — ну, по крайней мере, когда он уже к власти пришел. Но между тем и Горбачев не знал, как это делать, как перестройку осуществлять. Сейчас у нас есть пример Китая, который ее осуществляет очень плавно, медленно, и все говорят: «Вот, что же Горбачев не осуществлял так плавно, медленно?» — тогда, дескать, не было бы всех этих проблем. Но если представить себе, что перестройка была подготовлена тяжелейшим политическим кризисом (это помимо экономического), а кризис выражался в том, что никто не хотел жить в едином государстве — вспомните, ни Прибалтика, ни Украина, ни Белоруссия, — и все это на наших глазах ворочалось и выползало! Поэтому если бы это еще медленнее делалось, то точно началась бы война. С прибалтами бы наверняка начали воевать — они бы не вытерпели такого плавного, медленного расставания.

То есть в глобальном смысле все произошло благополучно, на ваш взгляд.

На мой взгляд — да. Ну, мы, правда, не знаем достаточно четко цену — каких человеческих жертв это стоило. Сколько людей погибло в бандитских разборках… Но не было впечатления, что это путь в никуда. Даже когда в ужасающем состоянии был «Ленфильм» и с большим трудом мы снимали наши «Тихие страницы» (зачастую это была единственная работа на студии). Все равно было понятно, что идет движение вперед. Но я никогда не верил, что это необратимо. Вокруг говорили: «Вот, это необратимо, демократия…» Я всегда был уверен, что это временное явление. И я и на этот раз оказался прав. Без проведения целого ряда сантехнических работ внутри своего сознания (десталинизация и так далее) народу не хватит энергии, чтобы быть последовательным. Но в тот момент шло движение, и в этом движении было будущее. Действия Ельцина — это было будущее.

Александр Сокуров. «Исторический пример» (фрагменты)[24]

«Дверь высокая из красного дерева. Ее толстенные створки открывались, как порыв ветра в листве большого дерева. Огромная дверная панель толкала перед собой массу воздуха.

Я привычно вошел в большую комнату-зал. День был солнечный, и все пространство передо мной было ярко освещено. Я шел по кабинету, как плыл — дорогой ковер под ногами, поглощая все звуки, пружинил, подталкивал вперед. Прошел через центр зала. Он уже двигался мне навстречу — большой, белоголовый, высокий.

Обнял меня. В этот момент, соприкасаясь с его белоснежной рубашкой, я почувствовал осторожный прохладный запах туалетной воды»[25].

«Мы были знакомы уже давно и вместе провели много времени — были это не самые лучшие времена и для него, и для меня. Он знал, что я никогда ничего не попрошу для себя, хотя он неоднократно и предлагал свою державную помощь в решении моих личных проблем. Я чувствовал, что это как-то по-особенному нравилось ему — он всегда старался быть со мной ласковым и терпеливым, говорил тихо и напряженно слушал»[26].

Элегия перестройки

Ельцин стал главным героем двух ваших документальных фильмов: «Советская элегия» и «Пример интонации». Но вы его увидели совсем не так, как обычно показывают действующих политиков. Он получился у вас фигурой трагической.

Трагичность он не осознавал в себе, и «Советская элегия» ему не понравилась — и его жене она не понравилась: из‐за трагичности и, как им показалось, мрачности. Но это понятно почему. Они не поняли ничего. Борис Николаевич и Наина Иосифовна от кинематографа довольно далекие люди были. Когда картина была готова, я привез ее в Москву, в помещение «Совэкспортфильма». Это была тайна, и мы сделали дневной просмотр. В зале были только Борис Николаевич, Наина Иосифовна и я. И я понимал, что если он скажет «нет», то картину выпускать не будем. Он посмотрел, возникла пауза, в полном молчании зажегся свет, я тоже ничего не говорил, молчал. И он мне сказал: «Ну и отмутузили вы меня! Ну и дали вы мне!» А Наина Иосифовна ему говорит: «Ну а разве это неправда, Борис?» На что он отвечает: «Ну, вот за это я Александра Николаевича и люблю. У меня никаких нет поправок, я не имею права к этому прикасаться». А «Пример интонации» я им отправил на кассете. И была очень сдержанная реакция, даже негативная. Особенно у его окружения — у Попцова и у всех, кто имел отношение к государственному телевидению. Они считали, что про президента нельзя снимать таких картин, что это слишком мрачно, слишком многозначно. И что это за Шестая симфония в конце? Как он мог, как он посмел!

Они знали, что это Шестая симфония Чайковского?

Ну, музыка-то очень известная…

Это произведение звучит у вас во время проезда президентского кортежа. Почему? Как родился такой аудиовизуальный образ?

Я очень много с ним ездил в его машине и знаю атмосферу этого автомобиля президента, и что там происходит, и как оттуда видится мир — из этой машины он совсем другой. Но в тот момент я ехал с оператором в машине сопровождения — специальная такая бронированная «Волга», которая могла нестись на большой скорости, не боясь попасть в аварию. И мы гнали на очень большой скорости, а дороги грязные, советские… Это дорога в его загородный дом, в резиденцию. И в этой черной квадратной машине с такими резкими краями у меня появилось ощущение, что мы едем в последний путь. Человек сел в эту машину — и уже считается, что шансов переиграть свою судьбу у него почти нет.

^{Кадры из фильма Александра Сокурова «Пример интонации»}

То есть некоторая обреченность?

Да, такая интуитивная обреченность…

[24]  Автобиографическая новелла опубликована в авторском сборнике Александра Сокурова «В центре океана».

[25]  Сокуров А. В центре океана. С. 14.

[26]  Там же. С. 17.