Он на вас произвел плохое впечатление?
Так нельзя сказать: он как человек имеет свои достоинства. Он был прост, без всяких вычурностей, без капризов, вел себя очень достойно. Просто видно по уровню запросов, по уровню культуры, что ничего, кроме внешнего сходства, Господь ему не передал или он не сохранил на жизненном пути своем. Сложись по-другому судьба его — и он вполне мог в каком-то сереньком заношенном пиджачке оказаться в этой очереди и так же стоять, как эти люди, взять триста граммов вареной колбасы или не взять.
В фильме вы цитируете письмо Горького Шаляпину о том, как они были на похоронах Чехова, и там дана очень негативная характеристика толпы.
Это судьба человека, суета вокруг судьбы человека. В данном случае речь идет о смерти такого абсолютно неоцененного человека. Думаете, тогда, когда умирал Чехов, кто-то понимал фундаментальность этой фигуры? Да нет, конечно. Умирал более или менее известный писатель, вокруг которого к тому же все время ходили слухи: мол, вот, он живет без жены, она ему изменяет, вот он больной, вот у него чахотка, вот он в долгах, вот он дом построил, вот он этого не вернул, вот ему там задолжали… О нем говорили гораздо больше именно в этом смысле. О том, как провалились его спектакли, — он воспринимал это очень тяжело и не скрывал отчаяния. И все обсуждали, что даже после этого жена не приехала к нему. Поэтому это просто судьба… Никаких знаков, просто судьба. А им — Горькому и Шаляпину — придется пережить и то и другое. Тут все как в зеркале.
В тот же период (рубеж 1980‐х и 1990‐х) вы снимаете несколько фильмов, в которых не просто доминирует трагическое мироощущение, но на первый план выходит тема смерти, увядания. В начале документальной ленты «Элегия из России» мы видим кадры с дряхлым, болеющим человеком. Это игровые кадры?
Это на самом деле смертельно больной человек, равно как и фонограмма в начале подлинная. Это сын записывал, как умирает его отец, рядом сидели мать его и сестра. И женщина, которая произносит там монолог, сразу после съемок умерла буквально в считанные минуты. Она сама хотела обратиться к тем, кто ее переживет, с какими-то словами. Она умирала от рака, была страшная последняя стадия. И я долго думал, как поступить, но поскольку это было ее обращение, санкционированное, с согласия мужа ее, мы приехали к ней домой, поставили камеру, какое-то время сидели на кухне с мужем, разговаривали. Потом она нас позвала, постучала ложечкой по стаканчику, который там стоял (обычный граненый стакан), и сказала: «Я, кажется, ухожу, идите сюда». Мы тихо вошли, включили камеру и вышли. Композиция была составлена, всё. И говорила она уже, когда никого в комнате не было. В камеру были заряжены девять минут пленки — столько, сколько там могло было быть технически. А на экране было столько, сколько она сказала, точно всё, без монтажа, и изображение ее умирания. Она легла, встала, и минуты через три, во второй половине кассеты, началась агония.
Вообще эта картина — «Элегия из России» — предполагала создание десяти фильмов, в каждом по девять или восемь минут. И эти фильмы должны были показывать людям в хосписах в разные стадии болезни. Так было рассчитано. Последняя картина должна была показываться в последний день жизни человека.
Я был хорошо знаком с Виктором Зорзой — британским журналистом, который у нас начал создавать хосписы после смерти его молодой дочери от рака. Поскольку у меня батюшка болел раком, то мы пережили все это. Отец выжил, было несколько операций, но я просто знаю, что чувствует человек, больной раком. И мне все время хотелось хоть что-то сделать для хосписов, хоть что-то… Я не знаю, как это сказать… А что-то я мог сделать только своей головой, руками и трудом. И я придумал для них такой цикл. Первая серия показывается, когда человека только привозят в хоспис, — там должен быть отдельный зал, кровать с каталкой, и в конце первого дня пребывания он смотрит первый фильм. Через два дня еще что-то… Это было расписано по «карте жизни» каждого человека. Самой тяжелой должна была быть пятая часть, потому что в ней предполагались вот эти обращения умирающего человека в камеру. Чтобы человек, который их смотрит, понимал, как это со стороны может выглядеть. Главная задача была — смирить человека с этой ситуацией, просто смирить… Успокоить его, как-то попытаться сказать, что его ожидает. А несколько следующих серий должны были показывать райскую жизнь. Там должна была быть такая комната — одна стена белая, а вокруг зелень стоит, как лес. Такие большие растения, птицы поют… Теплый ветерок, чтобы все шевелилось, и…
В итоге, к сожалению, ничего этого не вышло. Зорза поссорился с кем-то из властей — кажется, с Собчаком[29]. Тогда перестали помогать его хосписам, он уехал, и рухнуло все. А материал, который был собран для нескольких фильмов, я соединил в «Элегию из России».
О множестве замыслов, которые не состоялись и уже никогда не будут реализованы, я не жалею, а здесь я очень жалею, что я этого не сделал, что не удалось найти средств… Действительно невозможно было. Мы и сами не знали, на какие деньги есть, как жить: ни зарплат, ничего не было — в общем, катастрофическая была ситуация. Сейчас вспомнишь — и странно становится, что не перебили, не перестреляли и не съели друг друга в нашем отечестве, потому что обстоятельства, конечно, были очень тяжелые и в моральном смысле, и в материальном. Все так устали от политических и бытовых проблем, которые начались в конце пребывания коммунистов у власти, — продовольственный кризис был совершенно налицо! Ничего не было, магазины были пустые, даже запахов еды не было. Только запах масла. Всякую тушенку и требуху, плохие дешевые рыбные консервы везли через всю страну в ящиках, обмазанных каким-то техническим маслом, чтобы они не ржавели. Уже в магазине это масло вытирали и приклеивали этикетки, которые прикладывались к пачкам.
По ту сторону смерти
— Он уже не дышит.
— Когда это он успел?
— Да вот когда я вас вызывал, дыхание и прервалось.
— Ну ладно… А свидетельство о смерти?
— Свидетельство в поликлинике дают.
Этот диалог — грубо-равнодушный, бытовой, перечеркивающий сакральность ухода в мир иной — открывает фильм «Круг второй», а вместе с ним и целую главу в творчестве Сокурова. Три игровых фильма начала 1990‐х называют «трилогией о смерти». Смерть здесь не просто одна из тем, но главная и, возможно даже, единственная, хотя никто в кадре не умирает. И в этом новаторство Сокурова. Он показывает не событие, а то, что идет после события уже случившегося. Жизнь по ту сторону смерти, но не в мистическом плане, а в бытовом, земном.
В «Круге втором» (1990) персонаж Петра Александрова приезжает в северный городок хоронить умершего отца, и все повествование выстроено вокруг этих нерадостных хлопот. В «Камне» (1992) призрак Чехова посещает свой дом-музей, где жизнь остановилась после смерти писателя. А в «Тихих страницах» (1993) Раскольников, уже убивший старушку, слоняется по городу, как живой мертвец по некрополю, под музыку из «Песен об умерших детях» Малера.
«Счастливы близкие наши, умершие прежде нас» — этот титр завершает «Круг второй». Трилогия Сокурова — про тех, кому не повезло, кто остался. Снимая их с документальным вниманием к повседневным мелочам, фиксируя с пугающей дотошностью обреченную бессмысленность действий своих персонажей, как будто живущих по инерции, Сокуров, однако, создает совершенно новый киноязык: гиперреализм повествования у него отзывается нарочитой нереалистичностью изображения. Геометрия картинки искажена, цвета приглушены до почти полного исчезновения, детали тонут в грязном мареве помех, то ли случайных, то ли специально сделанных. Предельная камерность, неуютность окружающего пространства (если и пейзаж — то некомфортный, враждебный человеку, а в основном — убогие каморки или «каменные джунгли») смещают акцент на объекты в кадре и провоцируют обостренное ощущение вещественности, телесности. Сын в «Круге втором» так долго и близко всматривается в лицо мертвого отца, в его морщинки, полуоткрытые глаза, что для нас эта мертвая плоть становится осязаемой; Чехов в «Камне» материализуется именно как физическая оболочка, лишенная души, духа. Не как великий писатель, а как обладатель несовершенного, дряхлого тела, как будто пробудившегося от глубокой комы и представшего перед нами во всей физиологической убогости. Вот он подползает к пианино и, полусидя на полу, начинает наигрывать прелюдию Шопена Ля мажор. Сбивается, фальшивит, ломает все очарование и изящество мазурочного ритма. Как будто душа пьесы тоже умерла и остались только голые ноты, лишенные внутреннего содержания — посмертная маска музыки.
Кстати, это один из немногих музыкальных образов трилогии: на смену пестрой музыкальной мозаике «Скорбного бесчувствия» и «Дней затмения» пришел музыкальный вакуум, заставляющий зрителя физически чувствовать нехватку музыки и, наоборот, обостренно (опять-таки физически осязаемо) воспринимать реальные шумы в кадре. В этом плане беспрецедентен радикализм «Круга второго», где единственная музыкальная тема (Нуссио, как и в «Одиноком голосе человека») возникает только в самом конце, перед титрами. Та же ситуацияи с диалогами. Фильмы трилогии предельно молчаливые — и это тягостное молчание.
Но оборотной стороной и макротелесности, и нехватки диалогов становится повышенная роль пластики. Постепенное обретение вернувшимся Чеховым физического облика показано именно с помощью актерского движения. Страдания сына в «Круге втором» переданы через испытания и реакции его тела: вот его теснит толпа в автобусе, а вот он идет по вьюге и в конце концов встает на колени и то ли от горя, то ли от холода и усталости сгибается пополам. Наконец, финальный образ «Тихих страниц» (а следовательно, и всей трилогии) именно пластический: проснувшийся в ногах каменной статуи львицы, Раскольников, изгибаясь, пьет воду из ее сосцов.
[29] Анатолий Собчак (1937–2000) — первый и единственный мэр Санкт-Петербурга. Управлял городом с 1991 до 1996 года. В 1996 году проиграл выборы Владимиру Яковлеву, который возглавил Санкт-Петербург уже в должности губернатора.