Рубинчик все порывался крикнуть, что они не конокрады и не дети конокрадов, а честные ребята, пионеры. Но рот у него был заткнут тряпичным кляпом. А остальные ребята из его звена с перепугу ничего не понимали и молчали. И он только размахивал руками да корчил страшные гримасы.
И вид у черного курчавого Рубинчика с кляпом во рту, в одних трусах был такой страшный, что даже сердобольные бабы, которые готовы были пожалеть маленьких цыган, и те, косясь на него, крестились.
— Ух, видать разбойник, глазищами так и сверкает!
Так мчались в районное отделение милиции выселковские углежоги, в полной уверенности, будто они захватили настоящих цыганят.
А в это время настоящие цыгане были далеко-далеко. И никаких коней они не крали. Ни артельных, ни колхозных. Старейшина рода прослышал, будто в привольных степях Украины советская власть отвела цыганам черноземные земли. Дает возможность построить дома. Пахать и сеять. Жить, как все добрые люди.
И он повел свой табор на юг, никому никакого зла не сделав.
Куда же подевались деревенские артельные кони, из-за которых поднялась такая кутерьма?
На этот вопрос мог ответить только выселковский лихой поп.
Это он помог найти угнанных коней. И не так далеко от села, в соседнем мелколесье. Они отыскались в одном из оврагов, густо заросших кустарником.
Сюда направился поп, словно по какому-то чутью. Он разъезжал по мелколесью, свистел, поднявшись на стременах. Конь его громко ржал. И вдруг на его ржанье раздалось ответное.
— И как вы догадались, батюшка, что кони здесь спрятаны? — спрашивали обрадованные сельчане.
— А у меня на эти дела глаз наметанный, — хвалился лихой поп, — я все повадки конокрадов знаю. Обязательно где-нибудь спрячут, а когда шум уляжется, вернутся и потихоньку уведут.
Вернулся он в Выселки как победитель, верхом на взмыленном коне. Космы развеваются, полы рясы, как крылья, глазищи горят, рот до ушей. Толстый, пыльный, потный, веселый.
Тут же пошел помыться в бане, истопленной ради субботы. И сел на открытой веранде пить чай с медом. Распивал чай и хвастался перед попадьей:
— Ну, матушка, и погонял я на славу. Двух зайцев убил. И нашему сельскому миру доброе дело сделал — коней нашел. И безбожников посрамил.
— Безбожников цыган? — спрашивала попадья, подавая ему горячие пироги и пышки.
— И не только, — отвечал поп, — досталось сегодня и цыганятам в красных галстуках. Забудут они дорогу в нашу местность. Прокатили мы их на вороных!
— На каких вороных, куда прокатили?
— Туда, куда нужно! — отвечал поп и смеялся так, что чай расплескивался с блюдечка на его чесучовую рясу, в которую он переоделся после бани.
Смеялись вместе с отцом и озорные поповичи, вспоминая ночные проделки.
— Как мы сонного табунщика-то связали, а?
— Не успел проснуться — закатали в свиту…
— Не узнал?
— Нет, спросонья принял нас за цыган. Мы живо лучших коней в мелколесье угнали и были таковы.
— А как углежогов-то на пионерский лагерь нацелили!
— Вот бы посмотреть, что там было… Ха-ха-ха!
А пионерам было не до смеха. Храброе звено во главе с Симой сидело посреди разгромленного лагеря и горько плакало.
— Это все из-за нас!
— Это мы во всем виноваты! — причитали девочки.
В таком виде и застали их вожатый Федя и Боб, прибежавшие из коммуны.