Наследство: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вдоль стены снизу уже желтела новыми стругаными досками обшивка. Засыпанные между нею и стеной опилки, смешанные с собранным в лесу игольником, сохранят от промерзания фундамент, и полы в палатах всегда будут теплые. Но что за странное дело: среди незнакомых плотников она вдруг увидела трех колхозников, которых сама недавно положила в стационар. Один из них с рыхлым вялым лицом — гипертоник. Второй, длиннорукий и длинношеий мужчина, страдал болями в кишечнике, она положила его на обследование. У третьего, верткого, с кривой правой ногой, открылась в бедре рана. Все они работали вместе с плотниками. «Да что же это такое? Кто разрешил?» — возмутилась она, хотела прогнать в корпус, пригрозить выпиской. Но что-то удержало ее, и она, присев на завалинку, подозвала их к себе, спросила, давно ли курили.

— Да, пожалуй, и закурить пора, — сказал длиннорукий, присаживаясь рядом с ней и вытаскивая из кармана халата кисет с махрой. — За работой забывается, а в палате душа тоскует по самокрутке.

Он вначале протянул кисет гипертонику, но тот испуганно закрутил головой — по совету врача отвыкал курить, потом сам ловко стал крутить из газеты папироску длинными пальцами. Кривоногий опустился на щепки, вытянув раненую ногу, привычно ошарил грудь, но халат не гимнастерка, карманов тут не оказалось. И пачку «Прибоя» он ловко достал откуда-то из-за пояса, лихо вытолкнул папироску, предложил доктору. Та сердито взглянула: не соблазняй!

— Что это вы, брательники? У вас режим, а вы тут плотничаете, — заговорила она обиженно, но про себя чувствуя, что не выволочку они заслужили, а похвалу, раз не остались равнодушными к больничной нужде и вышли на помощь без приглашения. «Да и без спроса тоже», — продолжила она свою мысль, зная загодя, что никто бы им это не позволил. — Мешают ведь? — спросила она у плотников, приставших к ним покурить.

— Не мешают, — басом ответил ближний к Наде мужчина, маслеными глазами оглядывая доктора. — Чего грешить, вон тот, — он кивнул на долгорукого, — почище нас, может, сработает.

А долгорукий не оправдывался, никак не отозвался на похвальбу, лишь сказал, сокрушаясь:

— Ну, право, доктор, чтобы в палате рассиживать, надо иметь при себе железную терпелку, либо ту самую ленивую лень, либо болезнь, которая, что кандалы, к месту приковывает. А пока на ногах, лежать скучно и грешно. Да и обветшали вы непоправимо. Вот мы и…

— Ну что ж, — не стала возражать Надя, — в госпиталях, на фронте, были у нас команды выздоравливающих. Охрану несли, посильные работы выполняли. Подумаем и мы.

На прием к ней «пришло много людей. Откуда узнали, что именно она сегодня в «полуклинике»? Странно, странно… Первым вызвала инвалида с хроническим остеомиелитом нижней челюсти. «Женился. Попервости было ничего. А теперь осложнение. Жена не ложится вместе, морду воротит от запаха…» Был бы рентген, обследовала бы, почистила. Придется направлять в Новоград, в госпиталь. Когда туда соберется, да примут ли еще? Вторым был лейтенант Ертюхов. Проникающее ранение черепа. Инородное тело в головном мозге. Бледный, с вялой рефлексией. Ертюхов был ранен под Мейссеном, в Германии. Она представила… Недели беспамятства, потом слепота, признаки нарушения дыхания. Мать, худенькая женщина в черном, хлопотливая до суетливости, ждавшая с войны мужа и сына, но дождавшаяся лишь одного сына, какой-то странной виной винившая себя в том, что случилось, на руках внесла своего Сережку. Где она только не побывала с ним! Выложила на стол и рентгеновские снимки, и заключения известных нейрохирургов. Но все лишь этим и ограничилось, и Наде как-то нехорошо сделалось от подробных и точных описаний, за которыми ничего не следовало. Беспомощность или равнодушие?

На Надю смотрели серые без глубины глаза, пугая своей отрешенностью. Ертюхов говорил трудно, разделяя слова большими паузами. Ушел на войну с краткосрочных курсов младших лейтенантов. Ранили, когда Гитлера уже не было в живых и до конца войны оставалось сорок восемь часов.

— Мейссен… фарфоровый завод… Подарили чашку… Храню. Память… За что пострадал…

«Слабое утешение», — подумала доктор и вспомнила, что Кедров был ранен где-то там же.

А маленькая и суетливая мать говорила, мешая сосредоточиться:

— Матушка Надежда, я слыхивала про вашу целительную руку. Из мертвых приводите к жизни, уж пожалейте нас, сирот. Кажинный день богу молюсь, да не приносит сыну избавления. И травами Виссарионовна пользовала, и профессора дорогие лекарства прописывали, а до его головушки не доходит ничего.

Надя рассматривала снимки и видела серебряный чистоты пятнышко на сером фоне мозгового вещества, и пятнышко это от снимка к снимку (по времени) опускалось все ниже и ниже, туда, где проходит глазной нерв. Отложила последний снимок, сделанный совсем недавно в госпитале для инвалидов у Вишнякова, и руки ее сами собой опустились: она была бессильна даже дать совет. Да и вряд ли кто из нейрохирургов захотел бы делать такую сложную операцию. Тут можно было лишь что-то познать, но помочь человеку невозможно. Операция? Угроза полной слепоты, а ведь теперь он все же видит, хотя временами и слепнет. Боль… Ее только на время можно унять… И она выписала болеутоляющее из своих личных запасов — с лекарствами было, как всегда, трудно. Отпустила суетливую мать и равнодушного ко всему после принятой таблетки бывшего лейтенанта Ертюхова. В ушах ее все еще звучали слова матери-хлопотуньи: «Когда полегчает, он ведь корзины плетет. Ладные и пригожие получаются корзинки. Ежели доктору приглянутся…» Неужели не найдется возможности помочь парню? Нашелся бы хоть один смелый специалист. Нет, даже смелый не захочет, как, пожалуй, не захотела бы и она, если бы практиковалась на этом. Тут не было выбора: без помощи медицины или с ее помощью — он все равно останется инвалидом. Но все же она, не откладывая в долгий ящик, заготовила письмо в Москву, в министерство, в котором просила вызвать Ертюхова на консультацию.

Что ни прием, то новые проблемы. Научил ее Кедров накапливать материал, делать обобщения и выводы. Это называется наукой, определяющей направление работы. Теперь ясно вырисовывалась проблема восстановления здоровья инвалидов, постоянного медицинского наблюдения за ними. Манефе поручить новую картотеку?

Едва она закончила прием, прибежала Лизка: Дрожжина просит к телефону. Надя уж знала, что начальство редко вызывает, чтобы сказать спасибо. О благодарностях речи действительно не было, но разговор для Нади оказался все же неожиданным. Домна Кондратьевна сообщила: только что утвердили план работы бюро на сентябрь. В нем есть такой пунктик: «О подготовке к зиме Теплодворской больницы». Докладывает Сурнина. Содокладчик Мигунов.

— Понимаешь, подружка, не хотелось бы мне за тебя краснеть, — призналась секретарь райкома. — Так что уж постарайся. Как дела? Какие закавыки? Только кратко… Уезжаю в колхозы.

Надя ответила: если под закавыками имеются в виду трудности, то Домна Кондратьевна может не волноваться — жаловаться она не намерена. Без трудностей и радости линяют. Но еще раз напоминает — больнице нужен детский врач. Надо в районе искать ставку.

— Не остановлюсь я, Домна Кондратьевна, — оказала Надя, — ни перед чем не остановлюсь. А краснеть за вас мне тоже не хочется.

— Смотри-ка! — В голосе Дрожжиной послышалось обидчивое удивление. — Ты, никак, меня пугаешь? Не ожидала! Вот не ожидала…

— Не сердитесь, Домна Кондратьевна. Коль вы ко мне как к подруге, то я ведь тоже так.

— А подруг-то щадят! — Дрожжина повесила трубку.

Надя повернулась — в кабинете стояла Зоя Петровна.

— С кем это ты? — спросила она настороженно. Ох эта вечная ее настороженность!

— С кем? С Дрожжиной.

— Не умеешь мирно жить с людьми, Надя. Трудно тебе будет. С каждым днем все труднее.

— Ладно, и ты с этим? А если меня не понимают? Говори, что у тебя.

— На воскресенье к Бобришину в колхоз. На уборку. Есть решение райисполкома.

Надя села, растерянная. В воскресенье она намеревалась всех послать на ремонт корпусов. Вот и попробуй распоряжаться сама… И рассказала о разговоре с Дрожжиной, Подготовку к зиме придется обсудить на партсобрании. Примем решение и пошлем в райком: коллектив своими силами берется подготовить больницу к зиме. Пусть тогда тронут хотя бы одного человека.