– Нет, конечно, поиск дал тринадцать кандидатур. Но у тебя совпадение было девяносто четыре процента, с большим отрывом от остальных.
У Марго тоже было всего два трансцензуса, у Профессора – два полноценных и один какой-то невнятный: тени, тени, серые, наплывающие друг на друга комки, словами не описать. Рекордсменом в их клане являлся Сонник: целых четыре трансцензуса, и все – яркие, однозначные, словно кадры кино. Агата по его описаниям сумела создать, как сам Сонник выразился, аутентичные изображения.
Может быть, имеет смысл дремать так же весь день?
Наконец секундная стрелка совмещается вместе с минутной на одиннадцати часах. Отчетливо щелкает. Рабочий сеанс окончен. Даг с наслаждением и хрустом потягивается. Однако дверь наружу открывать не спешит. Он хорошо представляет, как все, кто сейчас находится в общей аудитории, повернутся к нему и у всех в глазах будет один и тот же вопрос.
Ну что?
И по ускользающему взгляду его поймут, что по-прежнему – ничего.
Но не сидеть же в кабине до ночи. Даг все-таки откатывает дверь, движущуюся в пазах, и видит, что лица в аудитории повернуты отнюдь не к нему, а ко входу из коридора. Там, в проеме, в болезненной люминесценции ламп, стоит парень – иллюстрацией Великого голода – в распахнутом халате на голое тело, с сизой, выбритой, почему-то покрытой ссадинами головой, кажется, даже босой.
Он воздевает костистые руки, как будто молится, и в напряженной тишине говорит:
– Это я… Ребята… Возьмите меня к себе…
Тут же, будто снежные джинны, его с двух сторон подхватывают санитары в масках, скрывающих лица, в белых медицинских комбинезонах и без усилий, словно на крыльях, уносят куда-то в глубины Флигеля.
Тишина, неподвижность царят в аудитории еще секунды три или четыре.
А потом все, будто ничего не случилось, возвращаются к экранам компьютеров.
– Что это было? – одними губами спрашивает Даг.
– Это был Яннер, – говорит Агата.
В служебной росписи должность его обозначалась как референт, и за последние семь лет он с ней сросся настолько, что в деловых распоряжениях его по фамилии уже и не называли; других – да: передайте это Ковальчуку, пусть материал подготовит Чепрак, а в том, что касается его, говорили: данный вопрос поручено прорабатывать Референту. Причем произносилось именно так: с особой интонацией, точно с заглавной буквы. Он сам воспринимал это как знак заслуженного отличия. Никто в Секретариате не умел работать с документами лучше, чем он. Был у него редкий дар, впрочем давно и сознательно им развиваемый: он был способен из сухих официальных бумаг, из бюрократического языка, специально затемняющего содержание, из мешанины фактов, из лукавых цифр, из сомнительных и противоречивых источников вынуть суть и представить ее в виде краткого и ясного изложения, учитывающего все основные позиции. Разумеется, в изложении и намека не было ни на какие рекомендации – этого президент не терпел – но сама логика текста указывала, что следует делать.
Благодаря этому дару он и держался в должности личного Референта уже целых семь лет, несмотря на попытки различных кланов, иногда весьма энергичные, сдвинуть его на периферию. Он иронически щурился, наблюдая эти потуги. У вас равноценная замена имеется? Нет замены? Тогда сидите на чем сидите, не дергайтесь.
Сейчас, находясь в одиночестве за стеклянной стеной Секции информационного обеспечения, он занимался тем, что с профессиональной скоростью проглядывал сегодняшнюю статистику по коронавирусу, чтобы свести ее в сводку – не более чем на тридцать строк.
Ничего неожиданного в статистике не было. Эпидемия разрасталась, захватывая своими щупальцами все новые и новые регионы. Число заболевших в мире достигло уже семнадцати миллионов, из них примерно шестьсот тысяч случаев закончились летальным исходом. Тяжелое положение по-прежнему сохранялось в Италии и Испании, хотя правительства обеих стран регулярно бубнили, что ситуация у них постепенно стабилизируется. В фокусе тревоги оказалась Америка. Конечно, трупы на улицах, как злорадно писали российские тролли, там не валялись, но четыре миллиона зараженных американцев – это уже национальная катастрофа. Референт скривил губы в усмешке: Трамп сначала отмахнулся от эпидемии, мол, это все вздор, искусственно раздуваемая истерия, теперь расплачивается, такой промах ему еще припомнят на выборах… Кажется, провалился и разрекламированный шведский эксперимент: относительное число заболевших в Швеции было несколько ниже, чем в Италии, Испании и Голландии, но значительно выше, чем в других скандинавских странах, объявивших строгие карантинные меры. Кстати, у шведов была выше и смертность.
В России, к счастью, ситуация складывалась менее напряженная. И количество заразившихся, и процент летальных исходов с очевидностью не дотягивал до среднего европейского уровня. В кои-то веки мы вовремя отреагировали на угрозу и даже не просто отреагировали, а, если сравнить с Европой и США, сумели сыграть на опережение. Бестолковости, разумеется, и у нас хватало, куда ж без нее, но посмотрите на эти пологие графики, на цифры в аккуратных таблицах – они явно скажутся позитивно на рейтинге президента.
Прогнозы, правда, выглядели не слишком оптимистично. Вопреки всем успокаивающим заявлениям, эпидемиологи настойчиво предупреждали, что пандемию вряд ли удастся остановить раньше зимы, кроме того у нее будет длинный контагиозный хвост, то есть карантинные меры, жутко раздражающие население, придется держать еще два-три года. А алармистские прогнозы лучше было вообще не смотреть. Предрекали новые обширные очаги, предрекали вторую волну, значительно более опасную, чем первая. Вирус мутирует, вакцина, которую спешно разрабатывают сейчас, против новой версии окажется бесполезной.
Главная закавыка все же была не в этом. Западные эксперты – вот аналитика Трайффера и Моллинари – уже начинали бить в тревожные колокола: из-за блокады границ, из-за жесткого карантина, из-за повсеместных локдаунов мировая экономика проседает, нас ожидает крупнейший после Великой депрессии экономический спад.
Он, впрочем, догадывался, что президента это не слишком расстроит. Россия, конечно, тоже просядет, но ведь вина в том не его, это следствие пандемии. Зато можно будет продлить запрет на массовые мероприятия: митинги протеста, вспыхнувшие после злосчастного референдума, окажутся блокированными по закону. При чем тут диктатура и произвол? При чем тут авторитарное государство? Мы заботимся о здоровье и благополучии россиян. Посмотрите на Западную Европу – там нисколько не лучше.
С той же кривоватой усмешкой Референт зафиксировал последнее соображение. Получилась тридцать одна строка. Отлично! С утра он проглядит текст еще раз и отформатирует его, как положено. С экрана президент уже давно не читает, а бумажные документы ему распечатывают аж двадцать четвертым кеглем. С ума сойти! Возраст, однако. Вот тебе и «наше всегда».
Референт потянулся, так что сладко хрустнули суставы в локтях. Ого! Уже десять часов, оказывается, начало одиннадцатого. К оконным стеклам липла дождевая пупырчатая мокрота. В громаде здания административно-хозяйственной части на другой стороне внутреннего двора одиноко светились окна первого этажа. Пробегали по ним синеватые блики: ночной дежурный, понятное дело, смотрел телевизор и безмятежно пил чай. Хотя «были сигналы: не чай он там пьет». Ну – тем более. Есть же у людей счастье… Референт посидел с полуприкрытыми веками, медленно, очень медленно считая про себя до семидесяти пяти, а потом распахнул – ударом – глаза и с неохотой подтянул к себе довольно пухлую папку с наклейкой «АРГУС» в правом верхнем углу. Вторая наклейка, чуть ниже, красным шрифтом предупреждала: «Только для служебного пользования», а также – «Копирование материала или отдельных фрагментов его на электронные носители строго запрещено». Вот еще сюрприз так сюрприз. Новая игрушка президента, о которой он узнал четыре часа назад. Военные по своим каналам сунули, минуя обычную процедуру. Ну так и что? На предварительное рецензирование, на подготовку синопсиса все равно вернулось к нему. Судя по объему папки, возиться с ней до утра. Референт вздохнул. Ладно, посмотрим, что они изобрели в этот раз.
Первая же страница заставила его поморщиться. Заголовок гласил: «Основные конфигурации и закономерности будущего». Референт, как бы найдя то, что и ожидалось, кивнул сам себе. Идея управления будущим бродила по административным кабинетам Кремля уже довольно давно, всплывая то здесь, то там в разных вариантах и под разными наименованиями. Некоторые разработки Референт имел сомнительное удовольствие обозревать. На его взгляд, они выражали собой лишь страстную надежду на чудо, которая охватила людей, олицетворяющих российскую власть, лет десять назад, когда экономика страны, исчерпав сырьевую модель развития, начала останавливаться. На что тогда только не делали ставку. Одно время искренне верили, что России, которая сохранила в праведной чистоте истинное, то есть православное, христианство, поможет сам Бог. В сияющих одеяниях сойдет с небес архангел Гавриил и огненным мечом покарает всех наших врагов. Никаких сомнений в том не было. Дискуссии в горних сферах Кремля шли в основном, когда это произойдет – на Пасху, на Рождество или в новоназначенный День народного единства, он же – день празднования Казанской иконы Божьей матери? Патриарх тогда был желанным гостем в Кремле. Духовник президента, трудолюбивый митрополит, выпускал книгу за книгой, доказывая, что Византийскую империю, духовную нашу прародину, погубил коварный западный либерализм. Президент во главе всего чиновного сонма чуть ли не каждый месяц выстаивал торжественное богослужение, смиренно осеняя себя крестным знамением. Но ни на Пасху, ни на Рождество архангел Гавриил почему-то с небес не сошел, российская экономика неумолимо сползала в рецессию, а когда рухнули цены на нефть и – после украинского апокалипсиса – были введены санкции, стало ясно, что Бог занят какими-то собственными делами. Ему, видимо, не до России.
И вот, конечно, появляется очередной чудотворец, некто Н. Ю. Грелин (фамилия, кстати, смутно знакомая) и предлагает очередной чудотворный проект.
Так что тут у господина Грелина насчет закономерностей?… «Будущее всегда не такое, как мы его представляем»… Н-да… А с чего бы это?… И господин Грелин, разворачивая данный тезис, пишет, что обычно мы конструируем будущее, чисто механически продлевая и компонуя между собой тенденции текущей реальности. Это ошибочная методология, утверждает он. Таким образом мы получаем не будущее, а продолженное настоящее. А реальное будущее – то, что нас ждет – это всегда принципиальная новизна, оно не параллельно, а перпендикулярно текущей реальности и потому не продолжает, а разрушает ее. Оно взламывает имеющийся ландшафт и образует на его обломках нечто совершенно иное. Мы не умеем управлять этим процессом, в результате приход будущего, как правило, представляет собой системную катастрофу.
Референт поскреб ногтем затылок. Ну, предположим, хотя, на мой взгляд, это слишком общие рассуждения. Хотелось бы немного конкретики. А вот, дальше господин Гремлин как раз делает вывод, что прогнозирование в рамках продолженного настоящего всегда приводит к фатальным ошибкам. Характерный пример. После того как СССР запустил первый искусственный спутник Земли, после того как на орбиту был выведен первый корабль, который пилотировал Юрий Гагарин, после того как американские астронавты высадились на Луне, ни у кого не возникало сомнений, что успешно начатая экспансия человечества в космос станет неудержимой. Считалось, что уже в ближайшее время человек освоит всю Солнечную систему, создаст поселение на Луне и базы на астероидах, международная исследовательская станция повиснет над Юпитером. А затем люди на фотонных или ядерных звездолетах двинутся в глубины Вселенной, где нас ждут не дождутся «братья по разуму». Прошло полвека. И что мы видим? Да ничего! Внезапно – и предугадать этого никто не сумел – сменился глобальный вектор развития, вспыхнула компьютерная революция, образовались сети, вместо экспансии в физический космос человечество устремилось в глубины виртуальных миров.
Другой пример. В 1972 году Римский клуб, объединение ведущих интеллектуалов, политиков, финансистов, представил свой знаменитый доклад «Пределы роста», где на основе серьезных расчетов доказывалось, что впереди нас ждет ресурсная катастрофа. Уже к 2000 году будут полностью исчерпаны мировые запасы золота, меди, олова, свинца, цинка, меркурия, газа и нефти. Все, финал. Человечество окажется на краю гибели. Прозвучало как вопиющий набат. Мир вздрогнул, последовал всплеск алармистской прогностики, мгновенно, словно извергся вулкан, возникло множество сценариев апокалипсиса… Опять-таки прошло полвека, и что? Человечество не погибло, никакие ресурсы не были окончательно истощены, срок их исчерпания отодвинут сейчас, по крайней мере, на пятьдесят – семьдесят лет.
Референт прищурился на гладкую черноту стекла. Отражалась в нем лампа и бледное подобие человека, выглядящего как призрак… Продолженное настоящее?… Н-да… Что ж, скрипя сердцем, признаем, что это любопытный концепт. Любопытный, любопытный, ничего не попишешь… Однако, что там у господина Грелина насчет реальной прогностики? Ретроспективами, ссылками лишь на прошлое, от нас не отделаешься… А вот насчет реальной прогностики господин Грелин пишет, что от нее, безусловно, следует отделить феномен пророчеств. Пророчества к прогнозам никакого отношения не имеют, пророчества туманны, их можно интерпретировать как угодно. Железную саранчу из Библии трактовали и как ландскнехтов, опустошавших Европу во время религиозных войн, и как танки и самолеты Второй мировой войны, и как баллистические ракеты времен Великого противостояния США и СССР. То же самое с Нострадамусом. Вот катрен из его «Центурий», изданных в шестнадцатом веке: «Глава Овна, Юпитер и Сатурн, / Боже Бессмертный, какие перемены?! / Затем через долгий век его злое время вернется. / Галлия и Италия, какие волнения?»… Оказывается, здесь подразумеваются Февральская и Октябрьская революции в России, а также Вторая мировая война.