Хотя где-то за мозжечком, у него вспыхнула искорка интереса: кто эти некоторые?
Теперь-то понятно.
Однако при первой встрече было не до того. Гремлин, постукивая сухим пальчиком по столу, говорил нечто совершенно невероятное. По его словам, галлюцинации Дага на самом деле представляли собой вовсе не галлюцинации: не пугайтесь, это не шизофренические заскоки, а не больше не меньше как прозрение будущего. Своего рода трансцензус, такой термин он в этом разговоре употребил – выход за пределы реальности, восприятие онтологических перспектив, только, конечно, не в смысле ощущения бога или, извините за выражение, какой-нибудь там астральной галиматьи, а в смысле расширения бытия, устремленного по вектору времени.
– Будущее вырастает из настоящего, – объяснял ему Гремлин. – Они связаны между собой тысячами животрепещущих нитей. И вполне естественно, что человеческое сознание, как бы продолжая эти нити вперед, словно бы чуть-чуть приподнимаясь на них, может воспринимать некоторые фрагменты грядущего. Всегда существовали и существуют люди, обладающие такими способностями. Мы их называем визионерами. Или реципиентами, если выражаться скромнее. Судя по всему, вы один из тех, кто обладает подобным даром.
Помнится, при этих словах Гремлин со значением посмотрел на Дага, который, если честно, ничего толком не соображал, и далее объяснил, что будущее обладает еще одним важным свойством: оно многовариантно, эвентуально, то есть окончательно не определено, в нем наличествует целый спектр разных версий, как привлекательных, так и негативных, как благоприятных для нас, так и несущих в себе угрозы. Реализация этих версий зависит от конфигурации настоящего.
– Вы, наверное, слышали, что если бы Наполеон в битве при Ватерлоо не страдал насморком, то он это сражение выиграл бы. Карта Европы стала бы тогда совершенно иной. Так это или не так – не нам судить. Обратного хода история не имеет. Но суть здесь выражена абсолютно правильно: пушинка может потянуть вниз чашу весов, легкий поворот стрелки, и поезд, целый состав, движется совсем в другом направлении. То есть, изменяя определенным образом настоящее, можно управлять будущим, получать ту его конформацию, которая нам желательна. Собственно, этим мы и занимаемся по мере сил: сканируем будущее, выявляя разные его версии, и затем пытаемся найти траектории, ведущие не к катастрофам, а к позитивным реалиям. На мой взгляд, ничего важнее этого сейчас нет. Вы же не хотите жить среди мертвых развалин?
– А что, такие версии тоже имеются? – скрипучим голосом спросил Даг.
Он был так напряжен, что слова царапали горло крупнозернистым песком.
– Сколько угодно. – Гремлин пожал плечами. – Деструкции, то есть глобальные катастрофы, спонтанны. Мелкие изменения, которые непрерывно накапливаются в сложных системах, как кислота разъедают их изнутри. Разрушение происходит само собой. А вот чтобы создать нечто устойчивое, образовать целостность более высокого уровня, требуются значительные усилия. Посмотрите на наш мир, – сказал Гремлин. – Как вы полагаете, по какому пути он сейчас движется?
Вопрос был, разумеется, риторический. Достаточно было полистать новостные ленты в сетях, чтобы понять: мир распадается на фрагменты, на самостоятельные отдельности, на осколки, не имеющие функционального смысла, в нем закручиваются вихри водоворотов, поглощающие людей, нации, целые государства, зияют провалы, исторгающие отравленный дым, расползаются язвы войн, оставляющие после себя некротизированные пустоши. Бесполезно и не к кому взывать о спасении: в грандиозной сумятице, в каковую превратилась нынешняя мировая политика, ничей голос уже не будет услышан. И не пандемия тому виной. Вирулентен сам воздух, которым мы дышим. От него мучительно кружится голова, в нем не хватает какой-то важной жизненной составляющей – легкие на вдохе пересыхают и расслаиваются на слюдяные чешуйки.
– Выражаясь несколько пафосно, – сказал Гремлин, – мы хотим спасти мир, найти для него безопасный путь в будущее. Вы же видите: если все и дальше пойдет так, как сейчас, то глобальный катаклизм неизбежен. Сумеем ли мы его пережить? Сумеем ли мы выкарабкаться из-под завалов старой реальности? Причем под «мы» я подразумеваю не одну нашу страну, но все человечество, которое сейчас просто агонизирует. И потому вопрос стоит так: если не мы, то – кто? – Чуть вздернув брови, он с ожиданием посмотрел на Дага. – Впрочем, познакомитесь с нашими сотрудниками, почитаете материалы, вам многое станет понятно…
Даг был этим разговором ошеломлен. Жизнь перевернулась с ног на голову буквально за четыре секунды. То он бесцельно шаркал тапочками по квартире – в отчаянии, в глухой апатии, еле дышал, считая, что сходит с ума, а то вдруг – раз! – и оказался в роли спасителя мира.
Как тут не впасть в легкий ступор?
Постепенно он начал различать окружающее: его углы, его стены, его незнакомые очертания. Вот тогда возле него и появилась Агата, вроде бы Гремлин назначил ее чем-то вроде наставника: лет тридцати, в облегающих джинсах, в джемпере, плотно прорисовывающем фигуру, с внимательными глазами, как будто взвешивающими человека на каких-то одной ей ведомых, но очень строгих весах. Она сразу же уточнила, что избрала такой псевдоним вовсе не потому, что обожает Агату Кристи. У нее были другие причины.
Какие – опять-таки не объяснила.
– А ты, значит – Даг?
Даг неловко кивнул. Он-то эту аббревиатуру выбрал исключительно по растерянности. Сходу ничего лучше придумать не смог.
Агата представила ему несколько человек. Сначала Анчутку, девушку с трехцветными волосами: зеленый, желтый, оранжевый, чем она резко выделялась из остальных. А еще были на ней мешковатые брезентовые штаны и футболка с фиолетовым иероглифом на животе.
Анчутка потыкала в иероглиф пальцем:
– Переводится как «бойкая птичка». Ну ты все понял?
А что Дагу тут нужно было понять?
Ладно, разберемся потом.
Далее последовал некто Профессор, лет шестидесяти, очки, седая бородка, твидовый мягкий пиджак: здравствуйте, очень приятно, – сдержанные манеры интеллигента. Затем – Сонник, пухлый, как младенец, подросток, у него действительно был такой вид, что он, лишь только от него отойдут, мгновенно заснет. И наконец – Марго, так упакованная в вельветовый брючный костюм, что сразу чувствовалось: она – бухгалтер какой-нибудь процветающей корпорации, может быть, даже – начальник планового отдела; властный взгляд, укладка завитых платиновых волос, ее хотелось назвать королевой по аналогии с известным романом, это она, вероятно, и имела в виду, когда выбирала свой псевдоним.
Насчет остальных, еще человек десять – двенадцать, не все из которых присутствовали, Агата сказала: разберешься, постепенно сообразишь, кто тут есть кто, и Даг верхним офисным чутьем уловил, что те, кто ему представлены, это своего рода дружеское комьюнити, «группа в группе», один из кланов, стихийно сложившийся внутри рабочего коллектива. Хочешь – не хочешь, а он теперь к этому клану принадлежит. У них в фирме точно такая же рассортировка.
Однако что там со временем?
Даг переводит взгляд на часы, которые бледной медузой распластаны чуть выше двери. В прямоугольной кабине настаивается сумрак. Объем ей придают два микроскопических красных глазка, тлеющие на стенах справа и слева. Гремлин, он еще, оказывается, и психолог, считает, что трансцендированию благоприятствует интервал между светом и темнотой, именно сумрак, именно графическая неопределенность, где реальное выглядит нереальным и наоборот. Ни хрена, видимо, не благоприятствует. Даг уже почти две недели, как проклятый, дежурит в этой кабине, поначалу и по шесть, и по восемь часов в ней просиживал – как известно, нет дурака хуже энтузиаста. Теперь-то эти романтические порывы подвыдохлись, стало ясно: сиди – не сиди, результат одинаковый. Из камня воду не выжмешь. За две недели его лишь раз пробил все тот же старый трансцензус – тот же переулок, те же нежилые дома, тот же разлив воды на Загородном проспекте, тот же выползающий из-за угла, обшарпанный бронетранспортер, с коего соскакивают солдаты. Любопытна, правда, одна деталь, на которую обратил его внимание Гремлин: зная здесь, что там с ним произойдет, он, Даг, попадая туда, ничего об этом не помнит. Как будто возникает каждый раз новая личность. Ну и что? Какие выводы можно из этого сделать?
В общем, за две недели – один старый трансцензус, и все.
Нельзя сказать, что это хоть сколько-нибудь значимый результат.
Слегка утешает, что у других дело обстоит не лучше. Агата за два с лишним месяца пребывания здесь, выловила всего две полноценные картинки. Причем как раз по второй удалось идентифицировать его, Дага. Ведь Агата – профессиональный художник. Сразу же нарисовала портрет, и потом поиском в интернете установили точные данные.
– Неужели я в Петербурге один такой? – поинтересовался Даг.