Во всяком случае, Гремлину сейчас не до них, и Агата, слегка нервничая, что на нее непохоже, объясняет Дагу складывающуюся ситуацию. Она считает, что ситуация в «Аргусе» – хуже некуда. Все четырнадцать трансцензусов, полученных за весенние и летние месяцы, представляют собой негативные версии будущего.
– В принципе это логично. Ты материалы читал? Я имею в виду приложение, которое написал Профессор.
Да, конечно, Даг читал эти материалы. И, конечно, на него, как, впрочем, и на других, комментарий Профессора к ним произвел соответствующее впечатление. Профессор, по специальности историк и культуролог, обратил внимание на любопытный факт: впервые за два с половиной тысячелетия мы пребываем в эпохе, у которой нет позитивного будущего. По мнению Профессора, будущее возникло в Античности. Еще Платон в четвертом веке до нашей эры предложил проект идеального государства, основанного на разумных, как казалось тогда, социальных началах. Это и был желаемый образ будущего. Но и помимо Платона существовали в то время разнообразные «Солнечные острова», «Аркадии», «Острова блаженных» – образы такого будущего, где человек живет счастливо и беззаботно… Множество аналогичных моделей породило Средневековье – от теократий Иоахима Флорского и Раймонда Луллия до вполне светских проектов Томаса Мора («Утопия»), Томмазо Кампанеллы («Город Солнца»), Фрэнсиса Бэкона («Новая Атлантида»), Франсуа Рабле («Телемское аббатство»). А дальше, уже в Новое время, возникли проекты социализма и либерализма, предложившие конкретные социальные технологии для достижения привлекательного грядущего.
Вполне понятно, писал Профессор, что все эти проекты были неосуществимы. Они представляли собой идеал, а идеал – статику абсолютного счастья – невозможно воплотить в изменчивой и спонтанной реальности. При проекции на нее идеал искажается. И тем не менее эти модели имели важное психотерапевтическое значение: они рождали надежду. Мир мог быть плох, он мог быть ужасен, он мог быть трагичен, полон несчастий и тьмы, но где-то там, за линией горизонта, существует светлое будущее, которого мы в конце концов сумеем достичь. Вера в это поддерживала целые поколения. И вдруг все закончилось. Последнюю утопию (образ позитивного будущего), которая имела общественный резонанс, создал американский философ Эдвард Беллами в 1887 году. В романе «Взгляд в прошлое» он описал мир 2000 года, предсказав в числе прочего кредитные карточки и супермаркеты. Роман имел колоссальный успех на Западе, хотя в России почему-то остался практически неизвестен. И вот тут словно была подведена мировоззренческая черта. Фактически за сто тридцать лет, прошедших с публикации романа Беллами, в литературе появились лишь два привлекательных образа будущего: «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова и «Мир Полдня», созданный Аркадием и Борисом Стругацкими. Оба, заметим, возникли в СССР, в короткий период «оттепели», когда после смерти Сталина и начала хрущевских реформ казалось, что советский социализм обретает второе дыхание.
Профессор делал вывод, что это тревожный признак: за целый век, за сто тридцать лет, европейской культурой были созданы всего две утопии. А если точнее, то даже одна, поскольку будущее в «Туманности Андромеды» очень условное, у него нет сцепления с нашей реальностью. Зато более чем на целый век в литературе, обращенной к будущему, воцарилась антиутопия. Авторы как будто начали соревноваться между собой: кто ярче опишет неизбежную смерть человечества, кто сумеет создать самую впечатляющую картину распада и гибели нашей цивилизации.
Это было вполне естественно, считал Профессор. После двух мировых войн двадцатого века, где достижения науки и техники использовались для того, чтобы уничтожить как можно больше людей, будущее перестало быть сияющим горизонтом. Она стало мрачным. Оно стало пугающим. Оно превратилось в хищного монстра, пожирающего настоящее. Особенно хорошо это заметно сейчас. В современной фантастике, как западной, так и российской, будущее – это либо глобальная катастрофа, постапокалипсис, как определяется сейчас этот жанр, либо это миры до такой степени темные и жестокие, что жить в них совершенно не хочется. И если фантастика, которая в силу своей лабильности всегда очень чутко реагирует на запросы времени, не видит позитивного будущего, то это значит, что такого будущего у нас просто нет.
– Можно предложить два объяснения, – говорит Агата. – Профессор почему-то не стал их формулировать, зря: они так и напрашиваются. Либо в нынешней ситуации, в той реальности, которая сложилась к настоящему времени, позитивная версия будущего отсутствует вообще – и наши трансцензусы, наши инсайты, наши хаотические прозрения раз за разом подтверждают данный печальный факт. Либо в группе, ограниченной малой выборкой, – а сколько нас, всего два десятка, – нет таких визионеров, достаточно сильных, которые были бы способны обнаружить ее.
Она поворачивается к Дагу и смотрит в упор.
– Что ты думаешь? Какая гипотеза кажется тебе более правдоподобной?
Даг пытается над этим задуматься, тут же спотыкается о какую-то кочку, чуть было не летит носом вперед и удерживается на ногах лишь потому, что Агата ловко подхватывает его под руку. Это прикосновение обжигает. У него накатами волн начинает шуршать кровь в ушах. Плохо то, что Агата старше его лет на пять, а если сравнивать по образованию и уму, то, наверное, и на все десять. Кто он рядом с ней – мальчик, подросток, который безнадежно таращится на нее и от смущения едва ворочает языком.
– Не знаю… – бормочет он. – Наверное… мне кажется… что второе…
– Правильно, – говорит Агата. – Эффективность проекта можно поднять за счет обновления реципиентов. Не зря же мы целыми днями обшариваем интернет в поисках новых кандидатур. И скольких к настоящему времени удалось найти? Спроси у координатора, у Анчутки…
Ничего спрашивать Дагу не нужно. Он и без того знает, что из пятнадцати человек, с трудом раскопанных лично им в завалах всякого трэша, ни один не был зафиксирован Гремлиным как настоящий визионер. Поиск – трудоемкая и утомительная работа, четких критериев не существует, все основано на интуиции. Многие, например, предсказывали в свое время победу Трампа на президентских выборах в США, но это же не трансцензусы, обычная прогностическая аналитика: отсутствовали картинка, фактура, подлинный образ будущего… Всплыло, правда, несколько сомнительных случаев, и если бы можно было напрямую связаться с найденными людьми, если бы удалось чуть-чуть их расспросить… Но ведь нельзя. Входящий трафик во Флигеле не ограничен ничем, хоть целыми днями смотри порнуху или боевики, но исходящий полностью заблокирован; невозможно отправить почту, невозможно зарегистрироваться в соцсетях, невозможно оставить где-нибудь свой комментарий. Секретность, черт бы ее побрал!
Агата между тем, порывисто глотнув воздух, объясняет ему, что он попал уже во второе поколение визионеров. А из первого поколения осталась только она, Агата… Первая смена, пробная, очень маленькая, семь человек, уперлась в тот же тупик: все трансцензусы представляли собой негативные версии будущего. Нет, конечно, были и отдельные достижения. Чага, как ты знаешь, увидел пандемию коронавируса, даже название его сумел как-то считать: ковид-девятнадцать. Тогда, между прочим, в проект пошли настоящие деньги. Или был еще показательный случай: Тортилла, бодренькая такая старушка, ее уже нет в живых, предрекла внезапное размножение муравьев, пожирающих пластик, в частности – изоляцию проводов. Помнишь, быть может, полгода назад произошел крупный сбой на сиреневой ветке метро? На трое суток перекрывали входы, якобы образовалась трещина в перекрытиях потолка? На самом деле – закачивали туда дезинфицирующий спрей… Или трансцензус Яннера: нам грозит эпидемия еще одного смертельно опасного вируса, от которой, вероятно, вымрет большая часть человечества. Кстати, это наиболее подробный трансцензус: дано описание интерната, где живет и учится реципиент, структуры тамошнего общества, некоторых генетических операций… Жаль, нет у него привязки по времени. Это обрушится на нас через пять лет или через пятьдесят?… В общем, достижения имеются, а привлекательной версии будущего никак не найти. И та же закономерность: способность к повторному видению резко падает. Такое ощущение, что большая часть визионеров способна воспринимать лишь одну строго фиксированную картинку…
– Куда ж она делась, эта первая смена? – чужим голосом спрашивает Даг.
И тут же понимает, что он не хочет слышать ответ. Не хочет, не желает этого знать. Агата, тем не менее, отвечает, что реципиенты из первой смены много экспериментировали – и с галлюциногенами всякими, и с психомодуляторами, и с разными методиками религиозного трансцендирования.
– Ты про «Иисусову молитву» у исихастов читал?
– Что-то припоминаю…
– Посмотри еще раз в тех же материалах: строгий тридцатидневный пост, полное одиночество, руминация – бесконечное, по тысяче раз повторение одной и той же молитвенной формулы… Соответствующие ритуалы… Здесь сложность в том, что видения в данном случае возникают необыкновенно яркие, но, насколько можно судить, это именно галлюцинации, а не версии реального будущего… Вроде как Игнаций Лойола – помнишь историю иезуитов? – после длительного поста и молитв узрел Богоматерь на ступенях храма…
– Так что с первой сменой? – спрашивает Даг.
– Существует всякая… военная… фармацевтика, – неохотно отвечает Агата. – Коромицин, например. Применяется в малых дозах для повышения двигательной активности бойцов спецподразделений. Видел, наверное, в боевиках, в кино, с какой скоростью они движутся? Недалеко от реальности… А ведь дозу можно и увеличить. Причем там помимо коромицина, есть еще пентапсил, есть бета-бептан, есть некий пранизолон, резко обостряющий восприятие…
– И что тогда?
– Тогда… В большинстве случаев мозг элементарно сгорает. Ну как если бы на обычную лампочку накаливания подали не двести двадцать, а четыреста вольт. Пшик – и лопается проводок… Но перед этим следует яркая вспышка… Чага именно таким образом увидел приближение пандемии. Первый трансцензус – без фармацевтики – у него был не слишком понятный: человек в белом халате, лицо скрыто маской – как это можно интерпретировать?… А после инъекции пранизолона… Ну, ты ведь смотрел мои иллюстрации…
Даг вспоминает листы с кошмарами графики: ребристый металлический купол, прорези тусклых окон, бесконечные ряды коек, где, неестественно выворачивая конечности, корчатся люди.
– Ты здорово рисуешь, – говорит он.
– Лучше бы я продавала на рынке морковку, – отвечает Агата. – Как раз по рисункам, я их сдуру выложила в интернет, меня и нашли…
Она останавливается и часто-часто моргает. Даг боится, что из глаз ее сейчас хлынут слезы. Он не понимает, что ему в этом случае делать. Однако Агата порывисто, колыша грудью, заглатывает холодный воздух и говорит, что если она и выжила, единственная из первого поколения, то благодаря тому, что обрела редкую специализацию – может по рассказу перевести трансцензус в зрительный образ, практически совпадающий с тем, что видит визионер.
– Иначе бы и меня тоже… – Она вновь судорожно вздыхает. – Видел пристройку, два этажа, слева от Флигеля? Там – клиника для тех, у кого мозг сгорел… Трое полностью заторможенных, вообще ни слова не могут сказать, двое что-то бормочут, я слушаю запись, бред, вдруг там мелькнет что-то ценное. Еще у одного – эпилептические припадки, я тоже вынуждена это прослушивать… Знаешь, как кричала Марго, когда ей ввели бета-бептан… Руки и ноги ей пристегнули, иначе упала бы на пол, колотилась бы головой… Кричала, что у нее в затылке сидит раскаленный гвоздь…
– Наша Марго?
– Ну да… С ней вообще что-то не то. Упрятали ее почему-то в отдельный бокс, дверь всегда заперта, мне туда хода нет… – Агата внезапно поворачивается к Дагу. Они стоят, чуть ли не прижимаясь, глаза в глаза. – Извини, что втянула тебя в эту историю, но я тогда, месяц назад, еще ничего толком не знала. Просто зарисовывала трансцензусы. В клинику меня допустили совсем недавно…