Мир вдруг меркнет, словно в нем выключают внутреннюю подсветку.
Рыхлая, с комками черных подпалин, тяжелая грозовая туча выдвигается из-за крыш и, распространяясь на обе стороны, закрывает собою небо.
Агата поднимает голову:
– Кажется, намечается дождь…
Дожди идут неделю подряд. Они то обрушиваются с небес грохотом ливней: дрожат оконные стекла, деревья в саду трепещут, теряя мокрые листья, то вдруг превращаются в серую бесконечную морось, окутывающую пространство шепотом потустороннего мира. Надежда, что ливни смоют проклятый коронавирус, быстро рассеивается. Напротив, судя по новостям, начинается вторая волна пандемии, причем вирус мутирует, его новая версия, согласно самым осторожным оценкам, может оказаться опаснее, чем исходная.
Во Флигеле воцаряется атмосфера уныния.
Неясно, откуда и как просачиваются слухи, но всем в их группе уже известно, что Яннер каким-то образом умудрился бежать и что обнаружить его, несмотря ни на какие усилия, не удается.
По этому случаю во Флигель прибывает комиссия из пяти человек, закрывается у Гремлина в кабинете и совещается там целых четыре часа. Полковник Петр Петрович Петров вечером выходит оттуда – багровый, будто натертый свеклой – шествует к себе, тяжело, издавая при каждом шаге грозное, но невразумительное мычание. Гремлин тоже – провожает членов комиссии более всклокоченный, чем всегда.
Усиливается охранный режим. Теперь на участке повешены камеры, просматривающие вдоль и поперек весь периметр. Дополнительные камеры наблюдения устанавливаются также в вестибюле и в коридорах Флигеля. Вводится комендантский час: с девяти вечера до семи утра все визионеры должны находиться внутри помещения. Сад теперь днем и ночью патрулирует пара солдат с калашниковыми на ремнях, а в дополнение к этому полковник Петров ежедневно за завтраком, за обедом и ужином, мрачной глыбой стоит в дверях и лично пересчитывает присутствующих. По тем же слухам, полковник предлагал окружить участок спиралями колючей проволоки в два ряда и непременно – поставить бетонное ограждение высотой по меньшей мере в три метра.
Уныние, правда, воцаряется не только по этой причине. Как-то само собой становится ясным, что выдыхается весь проект «Аргус». За месяц, прошедший после трансцензуса, зафиксированного Марго, удается получить всего одну да и то сильно смазанную и расплывчатую картинку. Вылавливает ее Профессор: вроде бы проспект, вроде бы в городе, по которому вроде бы с флагами и транспарантами вроде бы движется демонстрация. И путь ей вроде бы преграждают сомкнутые шеренги ОМОНа. Картинка получается в самом деле невнятная: пятна, накладывающиеся друг на друга, внутри которых проступают обрывочные загогулины и штрихи. Агата, по ее словам, замучилась, пытаясь изобразить что-то конкретное. Сделала более двадцати вариантов. Идентифицировать их по времени и пространству возможным не представляется, хотя Профессор, несмотря на расплывчатость изображения, почему-то считает, что это Минск, где он жил в детские и юношеские годы. В Белоруссии, кстати, через две недели должны состояться президентские выборы, и такая локализация трансцензуального визуала вызывает у Гремлина нездоровое возбуждение. Агата шепотом рассказала, что у него даже руки тряслись, когда он рассматривал картонные листы с графикой.
Между тем сам Профессор, единственный в группе, кто способен к аналитическим умозаключениям, неожиданно высказывается в том духе, что трансцензусы, которые акцептирует «Аргус», представляют собой не версии нашего будущего, а версии параллельных реальностей. При этом он ссылается на давнюю гипотезу Эверетта, предполагающую, что Вселенная расщепляется при каждом квантовом переходе. То есть мы имеем множество сходных миров, первоначально отличающихся от нашего лишь по ничтожным деталям, и пока эти миры сюжетно не разошлись, их – при определенных условиях – можно воспринимать из нашей реальности. Они имеют общие нуклеарные зоны. А вывод отсюда такой: все эти трансцензусы онтологически бессодержательны, они отражают то, чего в нашей реальности никогда не будет.
В общем, берет и прихлопывает их всех пыльным мешком.
Гремлин, и так-то до крайности возбужденный недавними неприятностями, в ответ ядовито шипит, что гипотеза Эверетта – это схоластическая чепуха. Каарло Хинтикка уже давно доказал, что расщепление действительно происходит, но исключительно на квантовом уровне, а по мере приближения к макромиру траектории бытия укрупняются, поглощая друг друга, в результате мы получаем единственную реальность.
– Вообще не морочьте им голову!.. – Он тычет большим пальцем вверх, к потолку, указывая на невидимых наблюдателей. – Они и так ничего в этом не понимают!..
Все это – при открытых дверях кабинета.
Группа прислушивается.
Профессор потом, видимо, чтобы остыть, бродит с полчаса под дождем в полиэтиленовой прозрачной накидке. Даг к нему осторожно присоединяется, и тот, словно продолжая дискуссию, говорит, что весь проект «Аргус», по его мнению, опирается на гносеологическую невнятицу. Во-первых, у нас нет метода для нахождения поворотных точек, воздействовав на которые мы могли бы создать желаемые версии будущего. Нет аналога решетки Эратосфена для простых чисел, слышали о такой? Нет фильтра, который просеивал бы фактуру реальности, выделяя необходимые реперы. Во-вторых, мы совершенно не знаем, как требуется повлиять на эти самые поворотные точки, к тому же каждая версия может определяться различным сочетанием их. Вариантов здесь может быть сколько угодно. А в-третьих, и это главное, говорит Профессор, я не уверен, что наша реальность, наше сумбурное, безобразное, хаотическое настоящее вообще такие точки имеет. Возможно, мы давно их проехали. Они скрыты в глубоком прошлом, под пластами времени, и нам уже недоступны. Понимаете? Наша реальность даже в принципе не способна породить никакой позитив. У нее просто нет такого потенциала…
Минуты три после этого монолога Профессор молчит. Слышен шорох дождя, ощупывающего их полиэтиленовые накидки. А потом Профессор, влекомый, видимо, инерцией рассуждения, говорит, что интересную мысль высказал в свое время Макс Планк, один из основоположников квантовой физики. Планк полагал, что если существует начальный статус Вселенной, сингулярность, кауза аффикьенс, побудительная причина, как он ее вслед за Аристотелем называл, которая породила собою все, то, вероятно, у Вселенной существует и конечный статус, кауза финалис, некий предел, «точка омега», как несколько раньше обозначил ее уже Тейяр де Шарден. Но если подобный конечный статус в самом деле наличествует, то все процессы, текущие в мироздании, должны быть ориентированы на него. А отсюда Планк выводит парадоксальное заключение. Не будущее определяется прошлым, как мы наивно считаем, а прошлое определяется будущим, пусть даже этого будущего пока еще нет. Такой вот обратный детерминизм.
– То есть все это может выглядеть совершенно иначе, – задумчиво говорит Профессор. – Стрела времени, по определению Хокинга, действительно существует, в том смысле, что мы помним прошлое, а не будущее. Но это память отдельного человека или всего человечества, а есть еще память Вселенной, выраженная в ее универсальных законах. Нам эти законы пока неизвестны.
К ним незаметно присоседивается Анчутка. Тоже – в накидке, которая явно ей велика и потому волочится по земле. Она осторожно берет Дага под руку, тот чуть вздрагивает, но не отодвигается: Анчутка последнее время весьма откровенно липнет к нему, претендуя, по-видимому, на нечто большее, чем приятельские отношения.
– А я сегодня во время сеанса, представьте, уснула, – сообщает она. – И видела такой сон… такой сон… – Она закатывает глаза. Ни Даг, ни Профессор к ее словам интереса не проявляют. И Анчутка немного обиженно добавляет: – Это, разумеется, не трансцензус…
Тем не менее она мягко сжимает Дагу запястье: форма близости, означающая, наверное, сексуальный призыв. Однако Дагу сейчас не до романтических игр. И не до заумных концепций Профессора, смысл которых он улавливает с трудом. После того что ему рассказала Агата, он другими глазами смотрит на ситуацию в «Аргусе». Он теперь знает, что все они скоро умрут. Умрет Котяра, одышливый, неуклюжий подросток, видевший некую «Океанию», империю, расположенную на тропических островах, умрет Бармаглот, баскетболист, весельчак, узревший, напротив, надвигающийся «ледниковый период», умрет Сонник, описавший кошмарный «механический мир», умрет Агата – не спасут ее никакие картинки, умрет Профессор – его рассуждения о закономерностях будущего утонут в море пыльных бумаг, умрет Анчутка, сколь бы продвинутой в интернет-технологиях она ни была, умрет он сам – никто никогда не узнает, что он, такой, когда-то существовал. Даже в отчетах по «Аргусу», если они сохранятся, он будет фигурировать под псевдонимом. И убьет их всех вовсе не Гремлин. Их убьет будущее: оно безжалостно к текущей реальности. Гремлин – лишь кукла, лишь исполнитель, с помощью которого оно реализует себя. Будущее – это действительно монстр, от него не скроешься ни в настоящем ни в прошлом. Его нельзя победить, как нельзя победить ночные кошмары – от них не убежишь на ватных ногах. Свою жертву оно все равно настигнет. Надежда Агаты выжить, потому что в какой-то из версий грядущего она существует, это иллюзия, обманчивая как всякий мираж.
Или все-таки не иллюзия?
Даг понимает, что ему нужен новый трансцензус. Требуется заглянуть за призрачный временной горизонт, где формируются сейчас контуры новой реальности. Что там его ждет? Какие неожиданности скрываются в туманной неопределенности? И если уже невозможно спасти весь мир, то, может быть, удастся спасти хотя бы несколько человек?…
Попытаться, во всяком случае, стоит.
Он теперь вновь проводит в рабочей кабине минимум по шесть часов в день. Он напряженно всматривается в темноту и ждет, когда из нее проступит пусть слабая, пусть даже сомнительная тень будущего. Он листает машинописный справочник по медитации, подготовленный неизвестно кем, но имеющийся у каждого члена группы. Обилие различных методик пугает. Трансцендентальная медитация… когнитивная медитация… ортогональная медитация… радения молокан и хлыстов… исламский зикр… кружащиеся дервиши суфиев… обычная йога… патанджали аштанга йога… кундалини йога… индуистская тантра… буддийская тантра… дзен-буддизм… алмазная колесница… учение Гурджиева о Четвертом пути… учение Кришнамурти… учение Сатправанга… «Роза мира» Даниила Андреева… Десятки страниц, сотни имен, краткие характеристики методов трансцендирования… Оказывается, сколько их было, фанатичных визионеров, пытавшихся прозреть иную реальность…
Даг быстро приходит к выводу, что ничего из этого ему не освоить. Абсолютно все технологии выхода за пределы реальности требуют долгих лет подготовки, аскезы и мучительной практики. Такого времени у него нет. Все, что ему остается, это вслушиваться в тишину, всматриваться в безмолвный сумрак, надеяться, что произойдет чудо.
Чуда, однако, не происходит. Не только с ним, но и ни с кем из их группы. Хотя именно в эти мрачноватые дождливые дни то одного, то другого внезапно пронизывает какое-то лихорадочное возбуждение. Иногда даже не хватает свободных кабин: реципиенты медитируют по три, по четыре, по пять, по восемь часов подряд. Некоторые готовы сидеть в изоляции целыми сутками. Тут, правда, все не так просто: при долгом напряжении психики, в полной тишине, в сумраке, в условиях сенсорного дефицита, может померещиться всякое. Тот же Бармаглот, например, рассказывает, что на седьмом часу сосредоточенного внимания он отчетливо узрел две мохнатые руки, протянутые к нему из угла: пальцы – морщинистые, черные, как у орангутанга, на них желтые ногти со светящимися лунками на концах. А Анчутке – она клянется – пригрезилось, что тоже в углу, если смотреть краем глаза, не смаргивая, появляется некто в призрачном, колеблющемся одеянии, в капюшоне, надвинутом на глаза, дрожит, чуть подпрыгивает, изображает ладонями какие-то знаки.
– Я чуть не заорала, – признается она. – Шевельнулась – этот чудик исчез…
К версиям будущего это, конечно, никакого отношения не имеет.