Все просьбы об интервью я, несмотря на недовольство Патая, категорически отвергаю, ни в каких светских мероприятиях мы с Ариной тоже участия не принимаем. На телевидении тем более не показываемся. Согласно легенде, которая сама собой возникла в сетях, Арина намеренно замкнулась в уединении, отрешилась ото всего, чтобы создать новый шедевр. Меня такая интерпретация вполне устраивает.
Сама Арина этого ажиотажа не замечает. Больше всего она любит мультфильмы, которые я для нее регулярно скачиваю откуда только могу. Сериал про Тома и Джерри она пересматривала бесчисленное количество раз и после каждого эпизода, когда хитрый мышь опять обманывает глуповатого и напыщенного кота, она хохочет и аплодирует, оглядывается на меня, приглашая разделить ее детский восторг. Я выдавливаю в ответ мучительную улыбку. Я не знаю, что лучше: взлететь и через секунду разбиться, рассыпаться бенгальскими искрами, приняв быструю и легкую смерть, или жить, если это можно назвать жизнью, так и не оторвавшись от плоской и равнодушной земли.
Главное – не хочу этого знать.
Изредка я разрешаю ей что-нибудь нарисовать. Арина вспыхивает от радости и немедленно усаживается за пейнтер. Возможности моего «Сезанна» она уже изучила вдоль и поперек.
Через час или два она с гордостью показывает мне свои работы.
Черный фон, где расталкивают друг друга обведенные фосфором, рыхлые грязевые комки.
– Гроза, – объясняет она.
– Гроза, – подтверждаю я.
Или – что-то желтое, огненное, с лохматыми коричневыми разводами.
– Солнце…
– Солнце, – киваю я.
Или – небесно-голубой визуал, по которому медленно, как ленивые рыбы в аквариуме, проплывают разноцветные, кружевные снежинки.
– Счастье, – объясняет она.
И вся сияет.
– Счастье, – соглашаюсь я.
«Джоконда», взирающая на нас со стены, снисходительно улыбается.
Продолженное настоящее
Неважно, кто он, неважно, откуда он, неважно, как его на самом деле зовут. Даг – это псевдоним, составленный из первых букв имени, отчества и фамилии. Неважно, сколько ему лет (еще молодой), неважно, где он учится или работает.
Все это неважно. Здесь важен не человек, а история, участником которой он невольно является. Важно то, что это Санкт-Петербург, конец весны, вспышка эпидемии коронавируса, все ходят в масках, в перчатках, шарахаются друг от друга, закрыты школы, предприятия, учреждения, в метро – пустота, в вагонах трое – четверо пассажиров на расстоянии тревожной социальной дистанции, отменены все массовые мероприятия, на Дворцовой площади вместо стойбищ автобусов и туристов – два человека, опасливо огибающих ее по периметру. Никто не понимает, что будет дальше, в сетях – дискуссии, как лучше предохраняться: принимать тардибол или пандипан, а также: существует ли коронавирус в реальности или это заговор мировых элит против народов? Публикуются кошмарные сводки смертей в Италии, Испании, Германии, Франции, осуждается безумие шведов, решивших не вводить у себя карантин, отменяются поезда, авиарейсы, все туристические направления, запечатываются границы стран, политики, как и положено, выступают с успокаивающими заявлениями. Больницы, тем не менее, переполнены, мобилизованы врачи, студенты старших курсов медвузов, графики числа зараженных, изгибаясь дугой, устремляются в заоблачные высоты. Всеобщие растерянность и смятение. Вот, жили вроде бы ничего, вдруг – бац, ни с того ни с сего проваливаемся в средневековый чумной кошмар.
Хотя это тоже неважно. Гораздо важнее то, что как раз в это время у Дага начинаются пугающие галлюцинации. Напоминает сон среди бела дня. На мгновение, словно мутнеет сознание, скрывает все окружающее серая пелена, впрочем, она тут же развеивается и внезапно оказывается, что Даг уже не сидит за компьютером, занимаясь унылой дистанционкой, а крадется – именно не идет, но крадется – по переулку, оглушенному непривычной для города тишиной.
Переулок совсем не похож на тот, к которому он привык: асфальт потрескался, пробиваются сквозь него лезвия жесткой, как на пересохшем болоте, травы, дома – заброшенные, нежилые – темнеют пустотой выбитых окон, на стенах – пятна коричневатого мха, на штукатурке – вмятины и выемчатые царапины, словно после обстрела. А когда Даг, ведомый непонятным стремлением, выбирается на проспект, то видит, что правая часть его, напротив пригородного вокзала, залита сплошной гладью воды и по ней – в полном безветрии – пробегает мелкая конвульсивная дрожь.
Все это абсолютно реально.
Тем более, что здесь, на проспекте, он, как бы вживаясь в иллюзию, начинает слышать первые звуки. Сначала – подвизгивающий мучительный скрежет, точно где-то неподалеку проводят острием ножа по железу, затем – лягушачье кваканье, доносящееся из сада, окружающего Военно-медицинский музей. Сад по сравнению с прежним невероятно разросся: чугунная ограда накренилась под навалом ветвей, в просветах между черными стволами деревьев проглядывает такая же черная, из разжиженной, вязкой земли, застойная хлябь.
А через секунду доносится до него рокот мотора. Крокодильей мордой выворачивается из-за угла обшарпанный бронетранспортер, с него тут же соскакивают пять или шесть солдат с автоматами. Среди них – женщина в пятнистом, желто-зеленом комбинезоне. Лицо – знакомое, он откуда-то знает ее имя – Агата. Она размахивает руками, что-то ему кричит. Звук голоса Даг воспринимает отчетливо, но слов почему-то не разобрать, хотя женщина вроде бы недалеко. Солдаты тоже что-то кричат вразнобой, указывая ему за спину. Даг оборачивается. Вода – вроде бы чистая, но одновременно и мутная, как потертое органическое стекло – на глазах прибывает, будто прорвало водопровод. Выкатываются из нее два довольно широких ручья и, лениво струясь, растягивая жилы морщин, охватывают Дага полукольцом.
Мокрые рукава их начинают смыкаться.
– Ги!.. ги!.. – отчаянно кричит Агата. – Сда!.. сда!.. сда!..
Даг не понимает, чего она хочет. Слова по-прежнему слипаются в вибрирующую звуковую волну. Агата, как бы подзывая к себе, загребает воздух ладонями. Даг делает неуверенный шаг вперед. И в это время солдаты, сместившись вправо и влево, вскидывают автоматы и начинают палить прямо в него…
На этом месте он обычно приходит в себя – задыхается, хватает ртом воздух. Бешено колотится сердце. Такие галлюцинации обрушиваются на него по крайней мере раз в день. А иногда даже по два или по три раза. Эпизод воспроизводится один и тот же, повторяясь, как при копировании, до мельчайших деталей. Приступы наваливаются неожиданно. Определить их длительность Дагу не удается. Однако, судя по экрану компьютера, успевающему за это время перейти в спящий режим, транс продолжается не менее десяти минут. Но и не более двадцати – так подсказывают ощущения.
Даг сильно напуган.
Это ведь ненормально, правда?