Отсюда он начал свой жизненный путь, здесь он его и закончит.
Медленно и спокойно течет время на Рабануи. Раз за разом воспроизводит оно привычную обыденность жизни. Утром рыбаки на лодках выходят в море, а затем женщины до позднего вечера разделывают улов. В день восьмой староста, как положено, поднимается для молитвы на зиккурат, а в конце сезона все население пьет горький забродивший папаль и, простирая руки к зеленым волнам, славит бога Мурмока.
При всем желании Элл Карао не смог бы включиться в этот круговорот. На нем городская одежда, которую жители острова видели до сих пор лишь на чиновниках, он жил в столице, он образован, он знает важных людей; по слухам, он даже был приглашен во дворец Великого тханга. К тому же, по представлениям рыбаков, Элл несметно богат: он строит себе первый в истории острова двухэтажный уступчатый дом. Те, кому посчастливилось там побывать, рассказывают о вощеных полах, в которые можно смотреться, как в зеркало, о полированной мебели, о дорогих узорчатых покрывалах, о серебряной утвари, об окнах в причудливых бронзовых переплетах. К тому же дом возведен не из черного и кривого минерализованного плавника, а из светлых бревен настоящего дерева, завезенного из метрополии.
Подобострастно приветствует Элла староста – бывший друг Пако, купивший себе наконец статус мао, немедленно замолкают в его присутствии братья – угрюмые рыбаки, чьи лица уже шелушатся от ветра и соли, почтительно кланяется ему Мимилао – грузноватая, обремененная хозяйством матрона, за юбку которой цепляются четверо вихрастых детей. Это все – чужие для него люди. О чем разговаривать с ними – о моллюсках и рыбе? О том, что харус в этом году не тот, что прошлой весной? О том, что милостивый Мурмок, если принести ему жертву, пошлет хороший улов? Вообще все здесь такое маленькое, серое и убогое, такое нищее, такое замороченное тягостями прибрежного быта, что Элл Карао, хочет он того или нет, чувствует себя пришельцем из дальних миров.
Собственно, он пришелец и есть. Он побывал там, где до него еще не был никто. Он заглянул за таинственный горизонт. Он видел то, чего не видел до сих пор ни один человек.
Одиночество его полное и абсолютное. Оно намного сильней отверженности, которую он испытал после находки «пещерной книги». Тогда он был пусть отторгнутый, порицаемый, но все-таки свой, а теперь – ни на что не похожий, непонятный и, возможно, опасный чужак.
От такого лучше держаться подальше.
Впрочем, Элла Карао это вполне устраивает. Монотонное время, сливающее начало с концом, действует на него как успокаивающий отвар. Целыми днями гуляет он по скалистому побережью, часами, расположившись на каком-нибудь валуне, смотрит в бирюзовую даль. Кричат над островом чайки, распахивая жесткие крылья; накатывается на камни, шипя, одна зеленая волна за другой; веют над мелкой зыбью залива то самуаль, то ливаль; и уже через год, который незаметно соскальзывает в никуда, само путешествие, которое он совершил, кажется ему сном – мороком, охватывающим человека в лунные ночи. А вдруг ничего этого не было? Ни бескрайних равнин, засыпанных страшным снегом, ни подземного храма, уходящего в темноту почвенных недр, ни стен Крома, ни полых холмов, где живут люди – эхо прошлых веков. Ему все это только пригрезилось. Это лишь видение, навеянное ветрами, посвистывающими в расщелинах скал. Ему еще нет тридцати, но он чувствует, что его жизнь закончена. Он совершил все, что мог. Ему больше нечего делать в мире.
Некоторое разнообразие в его жизнь вносит лишь странный случай. Как-то, вернувшись с прогулки по побережью раньше обычного, Элл обнаруживает своего слугу за чтением экспедиционных заметок. Подростка звать Типпо, ему одиннадцать лет, в его обязанности входит уборка дома и приготовление нехитрой еды. Он так увлечен своим занятием, что не слышит шагов хозяина. Элл поражен: мальчик из бедной рыбацкой семьи умеет читать! Кто его научил? Выясняется, что Типпо освоил грамоту сам: рассматривая картинки с подписями, соотносил загадочные значки с изображениями над ними. Тут же по требованию Элла он, хоть и с запинками, но вполне уверенно воспроизводит вслух довольно замысловатый текст. У мальчика явный талант. Оказывается, он уже прочел половину книг из библиотеки Элла, а заметки об экспедиции в Москву знает чуть ли не наизусть. У Элла появляется заинтересованный ученик. Теперь, вечерами, когда дела по хозяйству завершены, Элл понемногу занимается с ним: рассказывает об устройстве мира, делится воспоминаниями о своих странствиях, отвечает на многочисленные вопросы, советует, какие книги еще нужно прочесть. У Типпо горят глаза. Он впитывает знания, как пересохший дерн – воду. Даже сам Элл в разговорах с ним слегка оживает. В нем начинает брезжить надежда: может быть, это все не напрасно? Может быть, наступят дни, когда по его пути пойдут и другие?
Однако продолжается это недолго. Уже в начале весны к Эллу является отец Типпо, морщинистый, рано состарившийся рыбак, и объясняет, что мальчику пора выходить в море. Не может же он всю жизнь быть прислугой. Ему надо освоить серьезную мужскую профессию, чтобы он мог содержать семью. Элл – в панике. Он понимает, что если Типпо отдать, то искра, разгорающаяся в нем сейчас, безнадежно погаснет. Вместо исследователя, путешественника, ученого вырастет еще один нищий рыбак. Начинается упорный, изматывающий торг. Отец Типпо по обыкновению местных ловщиков рыбы хитрит и мнется, боясь, что его обманут. Разговаривать с ним очень трудно. Но наконец соглашение, устраивающее обоих, все же достигнуто. Из рук в руки переходят серебряные монеты. Через неделю (Элл торопится, чтобы семья Типпо не передумала) мальчик поднимается на борт первого торгового судна, следующего в Ангулаг. Указ о «возвышении каст» никто не отменял, школа для детей из народа в столице по-прежнему существует, гаун Фаранг все так же является ее бессменным директором, и в кармане куртки у Типпо, завернутое в чистую ткань, лежит письмо Элла с настоятельной просьбой принять талантливого ученика. Прощание получается скомканным. Типпо, конечно, волнуется, впервые покидая родной поселок, но мыслями он уже там – в громадном городе, среди шума и блеска столицы, в стенах лабораторий и библиотек, из окон которых распахиваются бескрайние дали. Элл узнает в нем себя, и у него от сладкой боли сжимается сердце.
И вновь зыбь времени смыкается над Рабануи. Год проскальзывает за годом. Осенние штормы, весенние ливни сменяются летним спокойствием. Жизнь здесь не нарушает даже вторжение артактидов. Грозный флот с далекого Южного материка внезапно подходит к берегам Океании. Боевые каноэ не могут противостоять извергающим длинный огонь мощным палубным кораблям, бронзовые мечи бессильны против мечей, сделанных из таинственного металла зализо. Пылает Королевская гавань, дымится Дворец, выплескивая из окон жар черных клубов, бросается с верхней террасы на острые камни Великий тханг Рамулаг. Океания повержена и разорена, обращены в развалины ее пышные города, дороги зарастают травой, тысячи людей скитаются по стране в поисках пропитания. По слухам, убит старый друг Кикко, типография его сгорела. Исчезло множество друзей и приятелей Элла, сведения о них противоречивы. Неизвестно, что с Типпо: писем от него нет, да и некому доставлять их на отдаленный остров. Впрочем, на Рабануи все остается по-прежнему. Правда, высаживается и туда взвод артактидских солдат, но увидев, что взять с нищих рыбаков нечего, быстро уходит. Командир лишь приказывает разобрать стоящий на площади зиккурат и возвести из этих камней столп в честь Великого Артактана…
Мы не знаем, как завершилась жизнь Элла Карао. Сумрак Разоренных десятилетий плотно сгустился над Океанией. Лишь недавно при разборке древних развалин были найдены фрагменты его дневника и, благодаря трудам гауна Планга, приведены в порядок и напечатаны.
Тогда же восьмидесятилетний гаун Планг, гордящийся тем, что происходит из рода потомственных гаунов Типпо, поставил перед Академией исследований вопрос об организации экспедиции на край Океана.
Больше о судьбе Элла Карао мы ничего не знаем.
И вряд ли узнаем что-то еще.
Зато мы знаем теперь, что волны, накатывающиеся на берег, смывают не все, что фантастический миф действительно может превратиться в реальность, что за линией непостижимого горизонта тоже существует земля, и, вероятно, когда-нибудь нам удастся ступить на нее.
Вот что мы знаем теперь.
Когда смотришь издалека, то кажется, что ничего невозможного нет.
Оптимум
Ася Д., средняя школа, десятый класс.
В младших классах у меня была кличка Оса. Мембрана однажды сказала, что если меня задеть, то могу и ужалить. Не знаю, как-то не замечала. Мне вообще не нравится жалить людей. Хотя вот сейчас действительно захотелось вонзить в кого-нибудь ядовитое жало. Так вдруг все кувыркнулось: в глазах плывет. Короче, в последний день августа Оптимум выдал обычный итог, и там, помимо текучки, было про нас с Артемом. Генетическая совместимость – семьдесят два процента (это нормально), сексуальная совместимость – восемьдесят один процент (ого-го!), психологическая совместимость – сорок девять процентов (ну – предположим) и социальная совместимость – тридцать один процент.
Вот тут меня и ударило. Тридцать один процент социалки – это же полная несовместимость! Так, во всяком случае, указывают таблицы. А если еще учесть и низкое психологическое соответствие (сорок девять процентов!), то получалось, что мы с Артемом абсолютно не подходим друг другу. Как же так? Меня это просто ошеломило. Весь август мы с Артемом очень плотно общались: он подтягивал меня по математике, где я ни в зуб ногой, я его, в свою очередь, по истории и литературе. Нормально ведь, да? Виделись почти каждый день, и от солнца, от близости, от случайных прикосновений, у меня лично было небольшое головокружение. Вокруг нас даже воздух слегка звенел. И Оптимум, между прочим, не подавал никаких тревожных сигналов. Значит, все было в пределах допустимых параметров. И вдруг – бац, лбом об стену, ни с того ни с сего. Ничего себе подарок к началу года!
На первой же переменке я побежала к Валечке (наш школьный психолог), и Валечка, посмотрев результаты, сказала мне, что, судя по показателям, это не любовь, а влюбленность. Типичная подростковая амплитуда: высокая сексуальная совместимость и низкая психологическая. Результат гормонального максимума, пояснила она. Если бы на месте Артема был кто-то другой, ты испытала бы то же самое. И добавила, что данная ситуация сопряжена с высокими рисками. Раньше, в эпоху до Оптимума, значительное количество браков заключалось именно в этот несбалансированный период. Людям казалось, что тут – на всю жизнь. Но проходил год-другой, чисто гормональное влечение истощалось, на первое место выдвигались психологические различия, брак распадался, и для многих это являлось настоящей трагедией.
– Я понимаю, что тебе трудно сейчас. Но поверь, это пройдет. Это эмоциональный барьер, который надо преодолеть. У меня в твоем возрасте был аналогичный случай: возник парень – казалось, жить без него не смогу. Любовь, все такое, на край света вместе пойдем. К счастью, Оптимум меня вовремя предупредил. И знаешь, встретила этого парня потом, через пару лет, удивилась, что я тогда в нем такого нашла?… Ну все, беги в класс…
Ни в чем меня Валечка не убедила. Лишь повторила еще раз то, что нам уже рассказывали на уроках. Еще больше меня взбудоражила. Я ведь чувствовала, обмирала вся, чувствовала, что это не так. У Валечки – да, у других – может быть, но только не у Артема, и не у меня. У нас именно что – на всю жизнь. К тому же ведь Оптимум, так сказано в методичке, ничего никому напрямую не запрещает. Он лишь предупреждает о возможных ошибках и предлагает наиболее перспективную стратегию действий. Его рекомендациями можно и пренебречь. Правда, при этом, скорее всего, понизится рейтинг, а это, конечно, уже не есть хорошо. Особенно при той ситуации, которая сложилась у нас в семье.
В общем, я не могла дождаться, когда закончится эта школьная тягомотина. Тем более что Мембрана как раз сегодня, в первый же день, решила осчастливить нас очередной порцией поучений. Дескать, десятый класс – это последний и решающий год. Он подводит итоги, он может во многом определить нашу судьбу. А потому каждому надо собраться… нацелиться… приложить все силы… сосредоточиться… наверстать… Ну и так далее – на сорок пять минут классного времени. Никто ее, конечно, не слушал. Все обдумывали свои прогнозы, только что полученные от Оптимума. И, судя по лицам, по осторожному блеску в глазах, у большинства намечался сплошной позитив. Лишь я одна, как дурочка, переживала и все не могла понять – почему меня так и за что? Ну в самом деле – почему и за что? Ведь до сих пор все было нормально. Весь август Оптимум не посылал нам никаких тревожных сигналов. Ну что он вдруг увидел такое, чего не замечаем ни я, ни Артем? Правда, Оптимум потому и называется Оптимумом, что он видит намного дальше и лучше отдельного человека. Он способен интегрировать сложные разнородности, он учитывает тысячи и тысячи мелочей, которые сознание отдельного человека просто не в состоянии охватить. Бессмысленно оспаривать его прогнозы. И все равно, ну – почему, почему?
И так я была поглощена этими своими переживаниями, что не сразу заметила, что в классе наступила какая-то жутковатая тишина. Очнулась лишь когда Гетта слегка толкнула меня и прошипела что-то, чего я не смогла разобрать.
Впрочем, все тут же выяснилось.
Оказывается, Мембрана вперила в меня гневный взгляд, и ничего хорошего это не предвещало.
– Долинина, встань!