Также потрясают его размеры города. Путь от окраин до центра, где находится некий загадочный Кром, даже на лошади (Элл уже научился ездить неторопливой трусцой) занимает не менее двух часов, а чтобы объехать Москву по периметру не хватит целого дня. Он прикидывает, что на этой площади могло бы поместиться несколько Ангулагов, вместе с гаванью, вместе с десятками кораблей, и «Дом Бога», коим он некогда восхищался, кажется ему деревушкой в пространстве древней Москвы. Вот где, вероятно, находилась подлинная столица мира! Вот где вершились судьбы народов, населявших землю в незапамятные времена!
Чуть более двух месяцев проводит Элл Карао в Москве, и каждый его день заполнен кропотливой, непрерывной работой. Он делает подробный план города с прилегающими окрестностями, наносит главные улицы, площади, реку, молитвенные холмы, где высятся жертвенники жрецов. Он зарисовывает дома, одежду, утварь и оружие москалей. Он записывает их древние сказания и легенды. Москальский язык оказывается близок к языку тулан и резан, и Элл довольно быстро осваивает его. Он фиксирует самые фантастические подробности – например то, что древние москали использовали для передвижения особые механические повозки, влекомые магической силой «пен-син», секрет которой утерян, что они обладали способностью видеть и слышать на расстоянии, а также – трудно в это поверить – умели летать. Он рискует посетить даже Кром – проклятое место, куда москали стараются не заходить. Считается, что каждый, кто там побывал, впадает потом в депрессию, длящуюся много дней: человек не может ни есть, ни пить, в конце концов бросается в мутные воды реки.
Однако самое сильное впечатление на Элла Карао производит «метро» – подземный город, который, по слухам, даже больше Москвы. Редкие смельчаки, отважившиеся спуститься туда, выносят затем на поверхность удивительные предметы: длинные медные жилы, сплетенные наподобие женских кос, трубки из белого ситикла, сказочно гладкие и такие же сказочно хрупкие, разноцветные смальты, оплавленные по краям, круглые барельефы с изображениями странно одетых людей. Правда, спускаться в «метро» – это самоубийственный риск. В подземных залах, отделанных, согласно молве, с невиданной красотой, обитают демоны, кошмарные порождения тьмы, и человек с горячей кровью и сладкой плотью для них – самая лакомая добыча.
Тем не менее Элл пренебрегает опасностью. Он не для того пересек океан, чтобы остановиться теперь в одном шаге от тайны. Заручившись помощью нескольких русков, по характеру более смелых и решительных, чем москали, он все же спускается по веревочной лестнице в подземелье и обследует его, насколько хватает сил. Сказать, что он опять-таки потрясен, значит ничего не сказать. Только теперь Элл окончательно понимает, какая могущественная цивилизация здесь когда-то существовала. Он видит колоссальных размеров залы, облицованные квадратными плитками, – света факелов недостаточно, чтобы озарить своды, скрывающиеся в темноте, он видит лестницы, окаймленные балюстрадами, и цветную мозаику пола, складывающуюся в волшебный узор, он видит колонны, украшенные резьбой, и странные зализные полосы, уходящие в непроницаемый мрак. Он не может понять, для чего служило это грандиозное сооружение. Если это храмовый комплекс, то он слишком велик даже для такого гигантского города, как Москва. Если же это пути, в древности связывавшие городские районы, как объясняют ему руски-проводники, то передвигаться по поверхности проще, чем под землей. Для этого не нужно выкапывать колоссальных туннелей, где к тому же, как выясняется, обитают полчища хищных кырс, которые могут сожрать человека за пять минут.
В общем, назначение станций остается для Элла загадкой. Зато он жадно разглядывает громадные, от потолка до пола панно, во множестве располагающиеся на стенах. Это настоящие картины минувшей жизни, и чем больше он всматривается в них, тем лучше понимает, что мифы, которые он считал фантастическими, на самом деле являются обыденными элементами прежней реальности. Неизвестно, могли ли древние москали видеть и слышать на расстоянии, неизвестно, были ли у них «движущиеся картинки», как это утверждают жрецы, но у него больше нет сомнений, что они действительно использовали для передвижения механические повозки и что они – как ни странно это звучит – в самом деле умели летать. Иначе что означают изображения гладкотелых, обтекаемых птиц, раскинувших такие же гладкие крылья, чуть скошенные назад? Это наверняка летательные аппараты. Подобных птиц в природе просто не может быть.
Аналогичные изображения, правда в форме чеканки, он видит на больших медальонах, которые вывешены в порталах, поддерживающих свод. Один из таких медальонов, диаметром с локоть, ему удается отделить от стены, и, несмотря на предупреждения проводников, что это опасно (демоны подземелья будут безжалостно мстить), он поднимает его наверх. Ему нужны вещественные доказательства того, что он был в Москве, и медальон, сделанный из какого-то прочного, но очень легкого материала, годится для этого лучше всего.
Именно в эту ночь, то есть после возвращения из «метро», Эллу Карао снится удивительный сон, который он подробно описывает в своем дневнике. Ему кажется, что он находится на улице громадного города и, как он догадывается, этот город – Москва. Вокруг него дома по двадцать и более этажей, окна в этих домах плоские и прозрачные, отражающие слепоту бледных небес. Бесчисленные толпы людей заполняют обочины, они текут нескончаемыми потоками, как диго-диго, большие синие муравьи, которые мигрируют в Ангулаге каждой весной. А посередине улицы, такой гладкой, как будто ее полировали рабы, мчатся обтекаемые, сверкающие, самодвижущиеся повозки, похожие уже не на муравьев диго-диго, а на тупорылых жуков-бронзовцов, в несметных количествах наводняющих Океанию к концу лета. Но самое поразительное, что в этом ошеломляющем потоке людей, он видит девушку, странно похожую на Мимилао, – она оборачивается на мгновение, а потом растворяется в толще однообразных человеческих волн.
Трудно понять, что этот сон означает. Здесь нет жрецов Тангулага, которые могли бы его грамотно истолковать. Но ему бесконечно жаль всех этих людей, ушедших в забвение, всех этих человеческих судеб, оставивших после себя лишь один зыбкий сон. Почему исчезла могущественная цивилизация? Почему превратились в развалины великие города? Почему миллионы людей, как тени, канули в небытие, став мифом, где их уже нельзя различить?
Его охватывает тоска.
Ничто, ничто в этом мире не удержать.
Он судорожно вздыхает, и вздох ускользает от него, точно жизнь.
Он даже не плачет – слезы у него испаряются, прежде чем выкатываются из глаз.
Между тем время экспедиции на исходе. Дни все темнее, идут дожди – пока теплые и короткие, но проводники-руски предупреждают, что еще неделя-другая и наступят настоящие холода. По некоторым приметам они считают, что зима в этом году будет ранняя. Если выпадет снег, то обратный путь до цепи озер будет не преодолеть. И хотя Эллу Карао безумно хочется посмотреть на такое чудо, как снег, – на твердое холодное вещество, в которое превратится вода, – но он понимает, насколько это опасно: даже руски, выросшие в этих местах, предпочитают зимой держаться поближе к домам, а уж что говорить про жителей Океании, которые просто не представляют себе, что такое мороз.
Однако Элл не может оторваться от развалин Москвы. Ему все кажется, что его работа не завершена, что он упустил в суматохе самое главное – то, о чем будет потом жалеть долгие годы. И он лихорадочно мечется из конца в конец города: зарисовывает, записывает, расспрашивает, собирает мелкие артефакты. Он будто не замечает, что небо с каждым днем становится все мрачней, что за хмурыми тучами уже совсем потерялось солнце, что без теплой накидки наружу уже не выйти и что слякотная земля по утрам стоит в гребнях мерзлых комков. Наконец после ливня, длившегося трое суток подряд, он понимает, что тянуть больше нельзя, иначе им придется остаться здесь до следующей весны, но корабль – так предупредил капитан – их ждать не будет. Как только задует устойчивый самуаль, каноэ устремится на юг, к берегам Океании.
Торопиться заставляет не только погода. За два с лишним месяца пребывания Элла в Москве здесь ощутимо осложняется политическая ситуация. Конкретных деталей местной политики Элл Карао не понимает, но, насколько можно судить, до появления экспедиции тут существовал баланс трех или четырех крупных родовых кланов. Теперь этот баланс расползается: каждый клан пытается использовать «небесных гостей» как козырь в борьбе за власть. Истолковывается в том или ином смысле каждое их слово, каждое передвижение по городу, каждый случайный контакт. Обретает политическое значение каждый их жест. Разговоры с представителями любого из кланов полны туманных и опасных намеков. Уклонение же от разговоров влечет за собой цепь мелких и крупных обид. Неважно, что Элл Карао, глава экспедиции, старается вести себя как можно сдержаннее, ему совершенно не хочется встревать ни в какие политические интриги, но даже случайный взгляд его, случайная интонация служат причиной самых невероятных домыслов.
Обстановка становится напряженнее с каждым днем. В городе уже начинаются мелкие, но тревожные столкновения. Возникает угроза настоящей гражданской войны. И наконец руски-проводники, у которых есть свои тайные связи в Москве, извещают его, что один из кланов, по традиции именуемый «солнцевским», собирается в ближайшее время совершить государственный переворот. Впрочем такие же планы, по сведениям русков, вынашивают еще два крупных родовых клана: «измайловский» и «бирюлевский».
Элл в отчаянии: почему совершенно мирная экспедиция становится катализатором самоубийственного конфликта? Ничего подобного он не ожидал. Ему даже приходит в голову мысль, что и Великая Москва древности погибла именно из-за непримиримых амбиций политиков. И вообще – это причина гибели всех великих цивилизаций.
Однако размышлять на данную тему некогда. У них, чтобы не быть втянутыми в кровавую кутерьму, остается единственное спасение: бегство. Той же ночью экспедиция трогается в обратный путь. На возвышении километрах в двух или трех от города Элл Карао последний раз оборачивается на Москву. Последний раз бросает он взгляд на величественную панораму: серое, тронутое рассветом небо, земляные холмы, тусклая, медленная река, подернутая туманом мороси. Погони за ними, к счастью, нет. И тем не менее Элл ощущает слабое томление в сердце. Он словно предчувствует, что обратная дорога будет нелегкой. К сожалению, предчувствия его оправдываются. Льют затяжные дожди, земля раскисает, тяжело груженные лошади едва-едва вытаскивают из нее копыта. Их приходится то и дело подхлестывать. А через три недели, когда они выходят на земли укров, дождь превращается в хлопья, мерзко тающие на лице. Это и есть тот самый снег. Элл жалеет, что нельзя его как следует рассмотреть на теплой ладони. Попутно обнаруживается еще один любопытный факт. Мелкие озерца, которые им встречаются, покрыты твердой прозрачной коркой, напоминающей загадочное «ситикло». Правда, оно, как и снег, тает в руках. Значит, «ситикло» (местное его название «лёд»), может пребывать в двух состояниях: одно – вечное, сохраняющее твердость даже при высоких температурах, а другое – временное, превращающееся при нагревании в обычную воду. Удивительная трансформация! Опять-таки жаль, что нет времени ее изучить. Здесь, у первых озер, с ними расстаются руски-проводники. Они спешат вернуться домой, пока не закрутилась со всех сторон крупитчатая метель. Теперь экспедиция может рассчитывать только на свои силы – брести сквозь снежную муть, которая с каждым днем становится все гуще и холодней.
Записи в этот период становятся неразборчивыми. Угольный карандаш рвет намокающую бумагу. Однако можно понять, что один из матросов смертельно простужен – ему разрывает грудь кашель, не прекращающийся ни на минуту. Идти он не может, тело у него пылает огнем, приходится устроить его на лошадь, сбросив для этого пару мешков с бесценными образцами. А вскоре происходит настоящая катастрофа. Однажды утром их, промокших, озябших, выдергивает из сна жуткий рев. Картина, которую описывает Элл Карао, ужасна: громадный зверь, тот самый фантастический мохнатый медведь, встав на задние лапы, вперил в них злобный взгляд. Тюки разодраны, лошади исчезли, впрочем одна из них лежит на земле – на снежных развороченных комьях ярко выделяется кровь.
Дальше им приходится двигаться без лошадей. А из собранных в Москве образцов сохранились лишь бутыль «ситикла» (правда, уже пустая) и медальон, которые удалось подобрать. Пропала также часть дневников. Теперь, распределив заново груз, они бредут пешком по бесконечной белой равнине. Через пару дней простуженный матрос умирает, а еще через день простужается сам Элл Карао. Почти три недели пребывает он на грани жизни и смерти – впадает в беспамятство, у него начинается бред, пути по реке он совершенно не помнит, приходит в сознание лишь на борту корабля, когда его начинают отпаивать горячим питьем.
Обстановка на судне, впрочем, тоже не радует. Во время одной из вылазок за припасами команда попадает в засаду: погиб капитан, погиб десяток матросов, потеряны обе лодки, им теперь не высадиться на берег. Из мангровых зарослей доносится торжествующий визг дикарей. Вновь команда требует немедленно вернуться назад. Вновь зреет бунт, предотвратить который удается с громадным трудом. К счастью, начинают уже бродить пласты холодных дождей, и однажды утром вдруг обнаруживается, что мангра пуста: наступила осень, пигмеи, видимо, откочевали на юг. Тогда удается сколотить нечто вроде плота и как раз к возвращению экспедиции запастись плодами и пресной водой. Командование кораблем принимает на себя штурман. А поскольку начинает дуть северо-западный самуаль, он отдает приказ поднять паруса.
Осторожно лавируя, выходит корабль из бухты. Шуршит вдоль борта вода, проваливается вниз, в глубину, илистое темное дно. Ясно, что к этим берегам они уже никогда не вернутся. И потому Элл Карао, к тому времени немного пришедший в себя, сжимая поручень, в одиночестве стоит на корме, пока фиолетовые, мокрого прощального цвета мангровые леса не исчезают за горизонтом.
Чуть больше года прошло с тех пор, как экспедиция покинула Королевскую гавань, чуть больше года отсутствовали они в Океании, а насколько изменилась за это время ситуация в Доме Единого Бога. Нет ни торжественной встречи вернувшихся с края земли, ни тысяч людей, восторженно выкрикивающих «бао-бао», ни почетного караула, ни цветочных венков, ни танцев обнаженных ракхани, ни приема во дворце у Великого тханга. Верный друг Кикколао – кажется, единственный, кто им рад – шепотом, то и дело оглядываясь по сторонам, объясняет, что ровно через три месяца после их отплытия Великий тханг Селемаг ушел в высь небес (иносказательный оборот, означающий погребение), на троне теперь его двоюродный брат Великий тханг Рамулаг, который провозгласил Эру Спокойствия и Процветания. Основой же данной Эры, которую, разумеется, благодарно встретил народ, новый тханг объявил «духовное наследие наших отцов, кое не может быть ни отринуто, ни искажено». Необычайную власть в Ангулаге теперь имеют жрецы, которые строго следят за исполнением старинных обычаев и обрядов. За всякое отклонение от них полагается наказание. Злостных же нарушителей, упорствующих во грехе, стража отводит в Храм, откуда они больше не возвращаются.
Также шепотом Кикколао рассказывает, что их соратник и покровитель гаун Фаранг, который ранее считал Землю круглой, теперь публично отрекся от своих языческих заблуждений, объявил их ересью, которая только смущает разум людей. Великий Тангулаг создал Землю плоской, утверждает теперь гаун Фаранг, а если мы не видим далее горизонта, то это лишь потому, что ничего достойного зрения там нет. Однако жрецы даже это утверждение считают сомнительным. Ведь если Сияющий Тангулаг создал ясный ограничительный горизонт, значит он и не хотел, чтобы люди заглядывали за него.
Впрочем, сам Кикколао при дворцовом перевороте не пострадал. Пока большинство высших каст Ангулага охало и стонало, заламывая руки, гадая, как избежать опалы или тюрьмы, он на свои средства издал «Полное описание чудесной и богодухновенной жизни Великого Рамулага», за что удостоился монаршей милости, подтвердившей все его привилегии и права. Состояние его увеличилось почти вдвое, он теперь человек почтенный – один из самых богатых в городе, а следовательно, и в стране. Его успех отражается и на положении Элла Карао. Тот ничтожный процент, который в свое время за идею наборной печати предложил ему Кикко-старший, теперь превратился в весьма круглую сумму. Во всяком случае, бедность Эллу отнюдь не грозит. Он теперь тоже довольно обеспеченный человек, хотя, конечно, и не в первых рядах богачей.
Однако на эту удачу он почти не обращает внимания. Его волнует и даже мучает нечто совершенно иное. Экспедиция, в которую он вложил столько сил, оказывается, никому не нужна. Еще по прибытии в порт чиновник, он же по рангу и жрец, конфисковывает его дневник – вместе со всеми лоциями, картами и астрономическими наблюдениями. Конфискованы также бутыль из ситикла и загадочный медальон – вещественные свидетельства об иных мирах исчезают в тайных подвалах Храма. Невозможно издать книгу про это удивительное путешествие, как предполагалось когда-то. Невозможно снарядить следующую экспедицию: сама мысль о том, что за горизонтом существует какая-либо земля, считается ныне вредной и опасной крамолой. Естественно, он пытается восстановить по памяти свой дневник – работает целыми днями, не разгибаясь, исписывая горы бумаги, приходит в отчаяние от того, что память слишком слаба, а Кикколао, почтительно взирая на человека, побывавшего там, слегка редактирует текст и задает множество полезных вопросов. Благодаря этому мы знаем об экспедиции Элла Карао довольно много. Он даже делает частичную расшифровку москальского языка, сопоставляя его словарь с фрагментами из «пещерной книги». Правда, данная часть работы, к сожалению, не сохранилась, но само слово «москва» с тех пор прочно входит и в наш язык. Оно означает нечто, лежащее за горизонтом, некий дивный мираж, который тем не менее может превратиться в реальность.
Этим Элл Карао занимается почти три года. Постепенно складывается возле него круг людей, интересующихся тем, что находится где-то «за краем вод». Они обсуждают его рассказы, они классифицируют байки, которые бытуют среди матросов и рыбаков, они пытаются вычерчивать карты земель, лежащих по другую сторону океана. Слухи об этом постепенно распространяются по всему городу. Возникают косые взгляды – странное слово «москва» начинает будоражить умы. И однажды на их собрание врывается встревоженный Кикколао и сообщает, едва отдышавшись, что по его сведениям ими заинтересовались жрецы. Уже собирался, оказывается, Малый духовный совет, и на нем уже прозвучало грозное определение «ересь». Члены кружка поспешно расходятся. Что такое Малый духовный совет, им хорошо известно. Человек, попавший в поле его внимания, исчезает, и рискованно, очень рискованно даже спрашивать о его дальнейшей судьбе. Почти всю ночь Элл и Кикко лихорадочно совещаются и наконец, когда край неба уже начинает синеть, решают, что будет лучше, если Элл на некоторое время скроется на Рабануи. Остров географически отдаленный, глухой, Малый совет, если потеряет его из виду, скорее всего успокоится, а когда можно будет безопасно вернуться, Кикко даст ему знать.
С первыми лучами солнца отходит из гавани лодка под синим парусом, и через десять часов Элл Карао ступает на хорошо знакомый ему каменистый берег.
Он видит рыбацкие сети, развешанные на шестах, длинные пласты харуса, вялящиеся на солнце, вдыхает влажный йодистый запах водорослей с литорали.
Круг замкнулся.