Предупреждает?
Яннер вновь быстро оглядывается вокруг и видит у себя за спиной бледный, словно вываренный червячок, подрагивающий от нетерпения отросток лианы. Он уже явно примеривается улечься ему на шею. Если бы не пес, не тявканье, то так бы оно и было. Касание лианы практически неощутимо. К тому же Яннер подозревает, что она не только безбольно протискивается к сосудам и потихоньку пьет кровь, но еще и впрыскивает в нее какие-то бромиды или барбитураты: жертва спит сладким сном, пока лиана, не торопясь, насыщается. Вполне возможно, что так и погиб инспектор.
Он бьет пистолетом по анемичным отросткам. Те переламываются и беспомощно повисают на липких ниточках. В отверстиях трубочек набухают капли беловатого сока. Лиану таким образом не убьешь. Да и вообще не стоит тратить на нее время, надо просто убираться отсюда.
Цепляясь за узловатый ствол дерева, он поднимается. Суставы за ночь прочно прилипли друг к другу, и теперь склейки внутри них болезненно разъединяются. Лопаются какие-то пленочки. Яннер морщится. У него кружится голова, а желудок от голода скручивает железными пальцами. Последняя корка хлеба, который он впопыхах прихватил, сжевана была еще вчера днем, от нее не осталось даже воспоминаний. Он в сотый раз проклинает себя, что, сидя целыми днями в библиотеке, не удосужился изучить виды съедобных растений. И отец Либби, как Яннер теперь понимает, тоже не случайно читал им свой спецкурс. Надо было его тщательно конспектировать. Ведь знал же, знал, идиот такой, что придется идти в Дикие земли. На проплешинах леса ему не раз попадались кусты, усыпанные большими черными ягодами, а также – низенькие уродливые деревья, с веток которых свисали плоды, похожие на кривоватые груши. Только почему-то тускло-синего цвета. Они съедобные? Или, стоит лишь откусить, и упадешь на землю – пойдет изо рта едкая пена? В обойме найденного пистолета было четыре патрона. Трижды Яннер пытался подстрелить одну из грузных, темно-коричневых птиц, со взрывным шумом вспархивающих из кустов. Трижды промахивался. Четвертый патрон он приберегает на крайний случай. Ночью по лесу опять прокатывался низкий звериный рык, и если он наткнется на хищника, пистолет станет его последней надеждой.
Но хуже голода – холод и дождь. Опять-таки идиот: не сообразил захватить с собой свитер и плащевую накидку. Хотя когда было соображать: уходил-то он впопыхах, запихивая в рюкзачок первое, что попадалось под руку. А ведь уже середина осени, ночи долгие, насквозь ледяные, стоит присесть, и по телу начинает ползти непреодолимая дрожь. Заснуть невозможно. За эти четверо суток, проведенных в лесу, Яннер практически и не спал: проваливался иногда в невнятную дрему, из которой его тут же выбрасывало конвульсиями озноба. И – невыносимая, въедающаяся промозглость. Дождь как зарядил в первый же день, так и не прекращается ни на минуту. Даже если он утихает, воздух все равно представляет собой мутную водяную взвесь, пропитывающую одежду. Рубашка на Яннере – хоть выжимай, в ботинках хлюпает, с манжет куртки плюхаются на землю крупные продолговатые капли. Тем не менее он пока еще движется, механически, как заводная игрушка, переставляя онемевшие ноги: поднимается на всхолмления, там лес чуть редеет, спускается во впадины между ними, где приходится по камням, осторожно перебираться через ручьи, огибает круглые, полные почвенной черноты озерца, в которых, как ему кажется, вообще нет дна. Иногда он останавливается ненадолго и, опираясь на ствол дерева или валун, переводит дыхание. Присесть опасается, чувствует, что потом может не встать.
В середине дня он пересекает раскисшую проселочную дорогу, колеи которой полны грязной воды, и сразу же слышится одышливая натуга мотора – по дороге проползает пикапчик в облезлой розово-зеленой раскраске. В кузове его сидят две тощие фемины с винтовками, а между ними, привалившись к кабине, колышется чудовищная туша со вздутым чревом. Яннер догадывается, что это – матка, специально выведенная для непрерывного продуцирования яйцеклеток, читал про такое в исследовании, посвященном жизненному циклу фемин. Он вслед за псом ныряет в кусты. Фемины, видимо задремавшие, его, к счастью, не замечают: козырьки их розовых кепи надвинуты на глаза… А чуть позже он чуть было не наступает на лист росянки – в последнее мгновение, уже коснувшись гребенки шипов, успевает отдернуть ногу: громадные упругие листья с жадным чавканьем схлопываются, образуя конус высотой в человеческий рост.
После этого Яннер, вероятно, теряет сознание. Во всяком случае, он приходит в себя оттого, что в лицо ему тычется мокрый холодный нос. Это пес, который следует за ним уже целых два дня, то приближаясь, то отдаляясь, но упорно не желая оставлять человека. Яннер несколько раз прикидывал – не подстрелить ли его: все-таки пища, но стоило ему взяться за пистолет, как пес, опережая намерение, нырял в какое-нибудь укрытие. Наверное, чувствовал эмоции Яннера: одна из тех полуразумных собак, что были, по слухам, выведены в секретных военных лабораториях еще до войны. Яннер и сам иногда его чувствовал, тоже – голод, страх, слабость, не позволяющая настичь добычу, но одновременно и непоколебимая уверенность в том, что хозяин его наконец накормит.
Сейчас, стоит Яннеру пошевелиться, как пес бесшумно отскакивает и, развернувшись, замирает в охотничьей стойке, еле-еле подрагивая кончиком вздернутого хвоста. Раздается неподалеку какое-то довольное хрюканье, и когда Яннер отрывает голову от земли, то видит сквозь кустарниковую листву что-то вроде шерстистой свиньи, увлеченно раскапывающей землю. Медленно, стараясь не производить ни единого звука, он вытаскивает из-под себя пистолет и прицеливается в жирные складки башки. Хорошо еще, что можно упереть рукоятку в дерн, так надежнее, и все равно дуло пистолета чуть-чуть подпрыгивает, а свинья – он сообразил, что это кабанчик – из-за воды, затекающей на глаза, начинает брезжить расплывчатым, неопределенным пятном. Он знает, что промахнуться ему нельзя. В конце концов просто зажмуривается от отчаяния и нажимает курок…
Ему необыкновенно везет. В каменистом склоне, под лбами плотно стиснутых валунов, обнаруживается почти сухая пещера. Удается даже разжечь костер, хотя после этого вторая и последняя зажигалка практически издыхает. Он жадно глотает горячее полусырое мясо. Рядом также жадно, поматывая головой, чавкает пес. Он уже не боится Яннера и, наевшись, ложится к нему вплотную, благодарно помаргивая коричневыми глазами. Ночь у них проходит спокойно, а утром дождь заканчивается, оставляя после себя беловатый влажный туман. Через пару часов рассеивается и он, превращаясь в легкую дымку, затягивающую горизонт. Проклятый взгорбленный лес тоже заканчивается. Распахивается перед ними равнина, покрытая, будто ржавчиной, пятнами полуистлевшей травы. Покачиваются кое-где метелки выродившихся невзрачных злаков. Яннер срывает их на ходу и жует, выплевывая жесткие ости. Пес, уже совершенно оправившийся, бежит впереди него, то и дело ныряя мордой в низкорослый кустарник. Иногда вспугивает мелких зверьков, которые паническими прыжками уносятся прочь. Тогда он останавливается и недоуменно поглядывает на Яннера: почему хозяин упускает такую привлекательную добычу?
Яннеру, однако, не до охоты. Утренний прилив сил быстро исчерпывается. Телом вновь овладевает тусклая слабость, превращающая мышцы в кисель. Его вновь прохватывает мерзкий озноб. В горле – сухость и жар, регулярно накатываются приступы кашля, поднимающиеся откуда-то из середины груди. Он знает, что серьезно простужен и что лучше бы ему было не рваться вперед, а отлежаться хотя бы день в сухой и теплой пещере. Но он все-таки шаг за шагом продвигается по равнине. У него появилась надежда. Он знает, куда идти. Прошлой ночью, на лысой вершине склона, когда дождь истощился, вероятно тоже устав, а туман на мгновение под порывом ветра развеялся, он увидел вдали крохотный огонек – желтый, помигивающий, предвещающий человеческое жилье. Располагался он между землей и небом, и исчез буквально через пару секунд.
Тем не менее, Яннер убежден, что видел его.
Он убежден, что – видел.
А потому идет и идет, преодолевая умирающий шорох травы.
Там, за равниной, овеваемой легким ветром, за горизонтом, скрытым сейчас туманом, вздымается к небу волшебная гора Арафат.
Издалека
История Москвы – это история Элла Карао. Это история человека, который превратил миф в реальность. В истории иногда такое случается. Прошлое вдруг оживает и становится более ярким, чем настоящее. С Эллом Карао это произошло в четырнадцать лет. Однако прежде чем перейти к его жизни, которая сама похожа на миф, скажем несколько слов о месте, где он появился на свет.
Остров Рабануи – самый северный из островов Океании. От остальных земель метрополии он отделен барьером рифов шириной почти в пять сакелей. Верхушки некоторых рифов видны, но большинство зазубренных каменных пиков скрыто неглубоко под водой. Ни на одной лодке, даже с самой мелкой осадкой, это препятствие не преодолеть. Рифы охватывают Рабануи широкой дугой, и чтобы попасть на остров, нужно сначала плыть далеко на север, а потом осторожно, промеривая глубины, возвращаться на юг. Поэтому корабли на Рабануи практически не заходят. Ну а в период весенних и осенних штормов, когда на три человеческих роста вздымаются к небу зеленые горы воды, он вообще становится недосягаемым с материка.
Жизнь здесь медлительна и однообразна. Женщины собирают моллюсков и съедобные водоросли, покрывающие литораль, ухаживают за рощей хлебных деревьев, плоды которых равномерно делят на всех. Мужчины выходят в море и затем вялят на солнце туши разделанных рыб. Хижины строят из твердого плавника, который собирают на берегу. Квохчут редкие куры – содержать их может только состоятельный человек. Ворочаются в пыли несколько тощих свиней. На площади, как положено, возвышается небольшой зиккурат, сложенный из плоских камней, и ровно в полдень свободного от работы дня, каковым в Океании является каждый восьмой, на него поднимается староста, он же и жрец, и возносит молитвы Великому Тангулагу о мире и благополучии. Зиккурат невысокий, всего три микеля, и потому, вероятно, молитвы неба не достигают.
По праздникам – их четыре в году – варят хмельной напиток из горьких земляных огурцов и затем поют песни, прославляющие местного бога Мурмока. Староста закрывает на это глаза.
Элл Карао ничем не отличается от своих сверстников. Разве что он несколько энергичней и сообразительней. К этому его вынуждает жизнь. Еще в восьмилетнем возрасте он потерял отца – тот не вернулся с моря, сезон штормов наступил в этот год раньше обычного. Работать Эллу приходится больше других: в семье, помимо него, два младших брата и крохотная сестра. Поэтому, видимо, осеняет его любопытная мысль. Заметив, что моллюски предпочитают лепиться в расщелинах, он делает из ветвей хлебного дерева нечто вроде метлы и устанавливает ее на северной оконечности острова. Деревенские сюда практически не заходят: каменистый склон тут круто обрывается в глубину. Но сама мысль оказывается удачной. Когда через две недели Элл вытаскивает расшеперенную метлу из воды, она черна от налепившихся на нее продолговатых выпуклых раковин. Втрое больше, чем могла бы дать литораль.
Этим важным открытием он делится только со своим другом Пако – семья того так бедна, что не имеет даже фамилии, и еще с девочкой по имени Мимилао – они дружат семьями уже много лет. Конечно, статус лао заметно выше, чем статус рао, простых потомственных рыбаков, но остров маленький, жизнь у всех одинаковая – кастовые различия стираются сами собой.
Так бы он, наверно, и жил – незаметно взрослея, переходя из одного года в другой, но вдруг среди островного безмолвия сверкнула судьба.
Однажды, в конце сезона штормов, пробираясь на Северный мыс, чтобы собрать очередной урожай, Элл обнаруживает, что вечнозеленый кривоватый замшир, с древних времен возвышавшийся над тропой, вывернут с корнем – не устоял, по-видимому, от напора ветров – и открылся невидимый ранее узкий лаз, ведущий куда-то во внутреннее пространство скалы.
Мальчишеское любопытство неистребимо. В тот же день Элл возвращается, чтобы обследовать лаз, и попадает через него в небольшую пещеру, где находится множество странных вещей. Во-первых, большой заизвесткованный ком, в котором угадываются очертания сундука – попытки его расколоть оказываются тщетными. Во-вторых, спекшиеся, из бурого порошка, скелеты длинных мечей – возможно, это легендарный металл «зализо», тайну которого знали предки. В-третьих, несколько тонких, совершенно прозрачных камней, отшлифованных так, что сквозь них можно смотреть – вероятно, это загадочное «ситикло», также упоминающееся в древних сказаниях. Но главное – в пещере он обнаруживает старинную книгу: плоский четырехугольный предмет с выступающими облицовочными краями.
Книга также совершенно заизвесткована – при попытке ее открыть, она разламывается на три твердые тетради. Самая интересная из них – центральная, на ней изображен город с громадными башнями-пирамидами. Правда, Эллу трудно поверить, что это дома: не бывает домов, взметнувшихся на двадцать и даже двадцать пять этажей. А от предыдущей тетради отслаивается карта: коричневые материки, которые разделяет голубоватый океанский простор. Краски практически выцвели, об их первоначальных цветах можно только гадать. Сначала Элл вообще не понимает, что перед ним карта. Откуда это знать неграмотному деревенскому рыбаку. Он лишь с восторгом смотрит на загадочные древние письмена, которые аккуратными строчками заполняют нижнюю часть страницы. Однако он понимает, что находку лучше сохранять в тайне и потому тщательно, камнями и дерном, заделывает лаз в скале. Книгу он все-таки захватывает с собой и не чуя ног мчится домой, чтобы поделиться секретом с Пако и Мимилао.
Впрочем, сохранить тайну не удается. Уже на следующий день в дом Карао является разгневанный староста, облаченный по такому случаю в синий хитон, и под угрозой проклятия – он тут выступает еще и как жрец – требует, чтобы ему отдали святотатственные предметы.
Староста не просто разгневан, он сильно испуган. Он еще помнит те жуткие времена, когда за хранение подобных вещей полагалась смертная казнь, и хотя сейчас законы стали значительно мягче, он вовсе не хочет, чтобы на остров явились правительственные чиновники и начали, шныряя повсюду, выяснять, как они здесь живут. Могут ведь и налоги поднять, поскольку население острова выросло, и мзду потребовать, и инспектировать их теперь каждый год. Как тогда прикажете быть? Староста решает предать инцидент забвению: книга возвращена обратно в пещеру, и последующие три дня жители Рабануи собирают и носят на гору камни, чтобы завалить ими проклятый лаз. Староста лично присыпает его землей и накладывает запрет на любое слово, которое может быть об этом произнесено. Никто не должен более приближаться к этому месту – никто никогда!
На Элла теперь посматривают враждебно. Даже для ближайших соседей – это глупец, который чуть было не навлек несчастье на весь остров. Собственные братья взирают на него с недоумением, а на лице Пако – он и сообщил старосте о находке – читается явное торжество. Пако получил от старосты разрешение на установку по всему побережью мётел-садков, в результате его семья из двенадцати человек фактически монополизировала сбор моллюсков.
Элл Карао замыкается в одиночестве. Его не то чтобы избегают, но между ним и другими жителями Рабануи стоит невидимая преграда. В одиночестве он выходит на лодке в море, в одиночестве сортирует улов и вывешивает на семейном участке пласты разделанной рыбы. В одиночестве, когда выпадает свободное время, бродит по острову. Для подростка – а Эллу, напомним, всего четырнадцать лет – это тяжелое испытание. Правда, в таких испытаниях крепнет характер, и, возможно, что непреклонная воля Элла Карао, его фанатичное стремление к цели формировались уже тогда. Лишь Мимилао скрашивает его отчужденность. Изредка и тайком от своей семьи, которая подобных встреч, разумеется, не одобряет, прибегает она к нему на Северное побережье, и тогда они вместе гуляют вдоль пены рушащихся на камни волн. Когда же Мимилао вырваться из дома не удается, то Элл подолгу стоит на взгорбленной оконечности мыса и смотрит, как перед началом сезона штормов тают где-то за горизонтом серебряные караваны птиц. Впервые ему приходит в голову мысль, что если птицы туда ежегодно летят, то значит там, за бескрайней зеленью океана, быть может, существует земля.
Год проходит за годом.