Спустя некоторое время, возвращаясь из лицея, я обнаружила Жоржа на лестничной площадке перед дверью нашей квартиры. Он сильно изменился и похудел. На нем было слишком легкое пальто, и он выглядел продрогшим. Я подумала, что он позвонил и ждет, когда ему откроют. Я сделала реверанс и остановилась на площадке, не звоня. Через минуту Жорж сказал: «Позвоним?» – и нажал на кнопку звонка. Я поняла, что он ждал на площадке, оттягивая время, чтобы собраться с духом, и раздосадован, что я раскрыла его маленькую уловку. Горничная открыла дверь и проводила его в гостиную, попросив подождать, потому что папа еще не вернулся. Он ответил: «Я подожду, не хочу никого беспокоить, большое спасибо». Обычно он не разговаривал с прислугой, и мне было ясно, что он чувствовал себя неловко и боялся встретиться с папой лицом к лицу.
Мама не хотела выходить в гостиную, чтобы поздороваться с ним: она не знала, что ему сказать и как вести себя с ним. Она сказала мне: «Это папе удалось устроить его выход». – «Выход откуда?» – «Из тюрьмы. Без папы он был бы еще там».
В тюрьме. Так вот как выглядят люди, которые выходят из тюрьмы: им холодно, они не осмеливаются нажать на звонок, они говорят прислуге «большое спасибо».
Я придумывала множество предлогов, чтобы пройти возле гостиной. Жорж стоял, заложив руки за спину, и отсутствующим взором смотрел на портреты предков.
Когда папа вернулся домой, Жорж пошел ему навстречу в прихожую и сказал охрипшим голосом: «Я Вам очень благодарен. Я пришел поблагодарить Вас».
«Не будем об этом, дружище, – ответил папа, – но нужно, чтобы в будущем ты был очень внимателен. В следующий раз я ничего не смогу сделать для тебя, твое положение слишком серьезно».
У папы с Жоржем был долгий разговор, слышались папины крики и приглушенный голос Жоржа.
Дольше всего солнечный свет оставался в столовой с окнами на запад, и днем мне разрешали делать в ней уроки, опасаясь, что электрический свет утомляет мои глаза. Поэтому я разместилась там с учебником по истории, сделав вид, что читаю, и не пропустила ни слова из того, что говорилось в угловой комнате.
«Значительное улучшение положения рабочих и крестьян, – утверждал папа, – уже достигнуто, и готовятся другие важные реформы. Терроризм сделает позицию правительства более жесткой и создаст атмосферу насилия. Вы проводите политику „чем хуже, тем лучше“, вы боитесь, что, дав народу некоторое удовлетворение через реформы, ослабите свою воинственность. В правительстве есть замечательные люди, вы мешаете им действовать».
«На несколько замечательных людей сколько там бездарных бюрократов, получивших места по протекции? Вы справедливый человек, как Вы не видите, что там повсюду коррупция, в правосудии самоуправство, пренебрежение человеческим достоинством?»
Я не улавливала всего, что они говорили, но поняла, что предмет их споров был очень важным и касался нас всех. Мне обязательно нужно было узнать, почему Жоржа посадили в тюрьму. Я думала, что в тюрьму отправляют только воров и убийц.
Папа говорил: «Ты стал жертвой заблуждения, оно воздействует на молодежь идеями самоотречения и бескорыстия, жаждой свободы. Полной свободы не существует, это мечта. Человеческое общество должно вписываться в жесткие рамки, это цена его существования. В реализации свободы есть ступени, и правовая система страны должна проходить их постепенно. Ты и твои друзья не учитываете фактор времени. Вы не видите, что он играет в вашу пользу».
Наступило тяжелое молчание, затем папа снова заговорил: «Тебе нужно немного подумать о себе. Ты пускаешь по ветру свою молодость. У тебя до сих пор нет ни диплома, ни положения».
На этот раз голос Жоржа звучал тверже: «Как можно думать о себе, видя все, что происходит в нашей стране? Я борюсь за свои идеи, а вы говорите мне о моем положении».
Тогда папа сказал печально: «Если бы твой отец был жив, он, конечно, лучше знал бы, что тебе сказать, чем я».
Полиция запретила Жоржу жить в столице, он был отправлен под домашний арест в маленький провинциальный городок. Его последний визит всколыхнул во мне сомнения; если люди рисковали попасть в тюрьму или на каторгу ради смены правительства, то, возможно, не так уж все прекрасно в России.
Тетя Лиля поддерживала отношения с некоторой частью молодежи русского высшего общества и таким образом была в курсе тревожных слухов об императорской чете. Именно от нее я впервые услышала имя Распутина.
Тетя Лиля никогда не забывала наши дни рождения и праздники, и я помню, что 14 января 1914 года, в день святой Нины, она принесла мне в подарок принадлежности для вышивания и начала вышивку, чтобы показать, как это делается. Сидя на ковре рядом с ее креслом, я сразу же принялась за дело. Я не уловила всего, что говорила тетя Лиля, но поняла, что Распутин – это низкая и злонамеренная личность, что императрица заблуждается на его счет и принимает его за святого, тогда как он пагубно влияет на императорскую семью.
Папа говорил: «Я не понимаю отношения высшего русского духовенства, почему они не могут запретить ему изображать монаха». На что тетя Лиля отвечала: «Ты забываешь о положении Русской Церкви, в которой владычествует Священный Синод».
Когда тетя Лиля заметила, что я сидела возле нее и внимательно слушала ее слова, она положила руку мне на голову, чтобы обратить внимание родителей на мое присутствие, и тему разговора сменили.
Папа был членом политической партии «кадетов», которую обозначали также буквами «КД», первыми буквами слов «конституция» и «демократия». Я думала, что все его друзья имели те же политические взгляды, что и он, потому что они свободно говорили между собой.
Кадеты, чья политическая позиция была самой разумной и реалистичной, были либералами и полагали, что капитализм, свобода предпринимательства и частная инициатива необходимы для быстрого экономического развития нашей страны, а царское самодержавие надо ограничить конституцией, созданной по образцу давно уже существующих в Англии, Голландии и скандинавских странах.
Из всех друзей папы я особенно хорошо помню известного юриста Анатолия Кони. Он вел очень активный образ жизни и не мог уделять много времени нашей семье. Поэтому каждый раз, когда он объявлял о своем визите к нам, это было для нас праздником. У него было массивное лицо, на первый взгляд суровое, живые блестящие глаза, большой рот с тонкими губами.
Кони в течение своей карьеры занимал различные должности в судебном ведомстве. В России было еще много произвола при рассмотрении уголовных дел. Кони боролся с этим на протяжении всей своей карьеры. Несмотря на многочисленные конфликты с ретроградной тюремной бюрократией, благодаря силе своей личности он занимал высшие посты в судебной системе. Ему предлагали портфель министра юстиции, но он отказался, не считая возможным тесное сотрудничество с императором.
Кони участвовал в комиссии по пересмотру уголовного и гражданского процессуального кодекса. В рамках этой комиссии он способствовал расширению юрисдикции суда присяжных. Приговор, вынесенный судом присяжных в соответствии с их собственной совестью, смягчал строгость законодательства и вводил в судебное разбирательство точку зрения общественного мнения.
Он говорил убежденно и горячо. Все, о чем бы он ни рассказывал, принимало характер необычайного, становилось живым и увлекательным. Однажды после обеда, когда мы встали из-за стола, мне захотелось тоже пойти в гостиную, но мама велела мне пойти поиграть в своей комнате. Кони попросил ее позволить мне остаться. «Ей будет скучно, – сказала мама, – она не сможет понять, о чем мы говорим». Кони возразил, что, напротив, он полагает, что дети многие вещи понимают гораздо лучше взрослых: «Если вы попросите их объяснить, что они поняли, они не смогут этого сделать, потому что не умеют еще выражать свои мысли, но даже если они не понимают полностью смысл наших слов, когда чувствуют, что они искренни, то какая-то своя собственная правда всплывает в их сознании».
Кони сказал также, что дети подсознательно выносят свою личную оценку всему в мире, который их окружает. Они устанавливают истинную моральную ценность людей, интуитивно чувствуя неуверенность, растерянность и лицемерие, и особенно чувствительны ко всему, что непосредственно, просто и доброжелательно.
Кони лично знал многих известных писателей своего времени. Толстой подарил ему свою дружбу, и он несколько раз останавливался в его доме в Ясной Поляне. Один из романов Толстого «Воскресение» был написан на основе дела, которым занимался Кони. Но его любимым писателем был Чехов, потому что он чувствовал, что в рассказах Чехова все взято из жизни, ничего не придумано ни в силу обстоятельств, ни в качестве повода поговорить. Чехов пользуется словами, как художник своей палитрой. Картина становится шедевром в том свете, который художник проецирует на свою модель, так и рассказы Чехова обретают жизнь погруженными в свет его внутреннего видения. Мы видим их перед своими глазами, именно поэтому они незабываемы.
Позднее, когда Чехов стал и моим любимым писателем, я с восторгом вспоминала, что говорил Кони о его рассказах.
Наш постоялец Артур