– Замолчи, это очень хорошая опера.
– Нет, это клевета.
– То есть ты хочешь сказать, что мне нравится клевета и что я дура?
– Да, совершенно верно. Никто не имеет права показывать эту оперу.
– Мама, Нина говорит, что я глупая, потому что я люблю оперу «Борис Годунов»!
– Девочки, не спорьте из-за пустяков!
– Папа, Нина хочет, чтобы запретили «Бориса Годунова».
– Почему?
– Потому что это клевета, это не он убил царевича. Это несправедливо!
– Воробушек, ты не закончишь ни одного дела, если посвятишь себя устранению несправедливостей. Ты слишком категорична. Откуда у тебя эта тенденция все преувеличивать? Во всем есть золотая середина.
Я хотела ответить, что золотая середина – это всегда низость, но знала, что меня упрекнут в упрямстве. Я устала сражаться за реабилитацию Бориса Годунова, продолжая думать, что не защищать далее его память от клеветы было малодушием.
Из-за своей тенденции все преувеличивать я реагировала на злые насмешки, потому что обычно насмехаются на счет кого-то другого. Я переносила издевательства над собой, но, когда издевались над другими в моем присутствии, я действительно страдала от этого. Я не понимала бесчувственности и беззаботной веселости моей матери, ее непринужденности, доходившей порой до бестактности. Будучи серьезным, замкнутым и впечатлительным ребенком, я судила без снисходительности.
Однажды нам довелось смотреть театральную постановку, которая представляла собой пародию на новоиспеченных богачей. Одним из главных персонажей была внезапно разбогатевшая женщина, вынужденная адаптироваться к жизни в новых для нее социальных условиях. Во время приема в ее чрезмерно роскошном доме, одетая в эффектное платье, делающее смешными ее пышные формы, она допускала большие оплошности, говоря, например, гостям: «Добро пожаловать в мой скромный дворец». Когда подавали угощение, она приглашала на пятичасовой чай, тогда как речь шла о кофе, который пьют с печеньем в четыре часа. Ложки она предлагала брать из ящичка, подобно тому, как угощают конфетами из коробки. На сцене все это приводило в ужас ее семью, а зал взрывался смехом. Мне было жалко бедную женщину, я думала, что жестоко высмеивать ее за то, что она старается выполнить свой долг.
«Решительно, эта бедная девочка ненормальная, – сказала мама, – она не понимает, что это смешно». Говорят ли ненормальному человеку, что он ненормальный? «Воробушек, – добавил папа, – как можно до такой степени не иметь чувства юмора?»
Я смутно чувствовала, что они на стороне сильных и ловких людей, которые всегда знают, что нужно делать, а я была в одиночестве, я была солидарна со всеми неловкими и смешными людьми.
Мама
Как я уже говорила, мама много занималась собой. Она выходила из комнаты безупречно одетая, причесанная и надушенная. По ее мнению, надо следить за каждым своим движением так, как если бы в любой момент кто-то мог вас сфотографировать. Она умела контролировать выражение своего лица, чтобы никакая непроизвольная гримаса не исказила его черты. Она даже умела контролировать свой взгляд.
«Мама, покажи, как ты делаешь удивленные глаза? а растроганные? а обиженные?» – и выражение ее глаз менялось, хотя не шелохнулся ни один мускул на ее лице.
«Попробуйте говорить и смеяться перед зеркалом, – говорила она нам вновь и вновь. – Если вы сделаете гримасу, которая уродует ваше лицо, вы это увидите. Не следует смеяться, произнося „о“ или „и“, но всегда – „а“: „ха-ха-ха“ – это музыкальнее и не искажает рот. Нужно также размышлять не хмурясь, чтобы не появились глубокие морщины на лбу».
Желание всегда проявлять свое превосходство было ее второй натурой, и поведение ее было совершенно естественно. Уронила платок? Она поднимала его красивым движением: вместо того чтобы наклониться вперед, она слегка сгибала колени и, чуть-чуть повернувшись направо, быстрым и ловким жестом опускала руку.
Она показала нам, как ходить, не двигая бедрами или плечами, не размахивая руками. И чтобы приучить нас держать голову высоко, выпрямив шею, и развить хорошее чувство равновесия, иногда она предлагала нам ходить по квартире с большими словарями на голове. Она также учила нас разговаривать без мимики: например, не кивать головой из стороны в сторону, говоря «нет», или сверху вниз, говоря «да», не делать гримасу отвращения, если нам что-то неприятно. Выражение лица должно быть не подчеркнутым, а слегка намеченным.
Она говорила: «Я всегда ненавидела уродливое и вульгарное. Совсем маленькой я уже хотела быть красивой и иметь хорошие манеры. Я смотрела вокруг и, когда видела такого человека, пыталась ему подражать. Значительно позже моя свекровь Аносова научила меня одеваться. Платье должно быть простым, оно должно хорошо сидеть. Туалет не должен быть заметен, женщина, а не туалет, должна быть замечена. При выборе платья, чтобы понять, будет ли оно вам нравиться долго, представьте себе дюжину женщин в таких одинаковых платьях. Если впечатление будет приятным, платье приемлемо. Вы всегда сможете выглядеть еще красивее, когда вы красивы, и менее уродливо, если вы некрасивы. Некоторые некрасивые женщины умеют привлекать внимание и заинтересовывать. Женщина сама делает себя, сама себя создает, принимая стиль, который подходит ей больше всего. Главное – упорно искать то, что дает преимущество».
Одевавшаяся в больших домах моды, впоследствии она была вынуждена ограничить свой бюджет. Тогда маленькая портниха стала работать на нее поденно, под ее руководством и делать превосходные туалеты. Она сама управляла примерками: требовалось, чтобы ткань ниспадала естественно и в целом производила впечатление элегантной простоты.
В то время в моде были шляпки с искусственными цветами. Мама не умела шить, но великолепно украшала шляпы, изгибая их по-новому и меняя гарнитуру.
Я помню один из весенних дней, все утро которого она провела распарывая и переделывая свои прошлогодние шляпки. Она была так довольна результатом, что решила пойти вместе с нами встретить папу. Она тщательно оделась, надела одну из самых красивых шляп, мы надели новые белые стеганые куртки, заново заплели мои косы и пригладили щеткой кудри Наташи.
Увидев папу, мы с Наташей побежали ему навстречу, а мама остановилась, чтобы подождать. Она рассеянно повернула зонтик на плече и посмотрела на нас с улыбкой. Пепельный круг ее зонтика гармонировал с оттенками розового в цветах на шляпке и погружал ее лицо в теплый свет.
Я поняла, что, переделывая свою шляпку и одевая нас, она предусмотрела все: тот самый момент, когда папа увидит ее издали, зонтик, с которым она рассеянно управляется, розовый свет на ее лице. Очаровательный образ молодой красивой мамы, гуляющей с детьми в прекрасный весенний день.
Папа посмотрел на нее с восхищением и сказал: «Я издалека заметил такую элегантную даму, которой могла быть только ты».
Ее дети были необходимы ей, чтобы составить очаровательную картину, центром которой была она, необходимы так же, как этот прекрасный солнечный день, как нежный зеленый фон весенней листвы, как ее прелестная шляпка. Я это поняла. Я не хотела быть элементом картины, мне было отвратительно, что меня используют для каких бы то ни было целей. В следующий раз, когда мама оденется как принцесса и захочет взять меня на прогулку, я буду осторожна и что-нибудь придумаю.
Путиловские верфи