Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Николь снова вгляделась в нее через палубу – хрупкая, будто чахоточная больная, – невозможно поверить, что обладательница таких узких плеч, таких слабых ручек способна нести стяг декаданса, последнюю регалию угасающей империи. Она походила скорее на плоскогрудых, коротко стриженных модниц Джона Хелда[140], чем на рослых и томных блондинок, что позировали живописцам и романистам начиная с предвоенных времен.

Приближался Голдинг, старавшийся умерить резонансное излучение своего огромного тела, передающее, точно гаргантюанский усилитель, сигналы хозяйской воли, и Николь, хоть еще и норовила сопротивляться ему, согласилась с доводами, которые он настойчиво излагал: сразу после ужина «Маржа» направляется в Канны; пусть Дайверы и успели отобедать, место для икры и шампанского у них в желудках наверняка найдется; да и в любом случае Дик говорит сейчас по телефону их шоферу, чтобы тот перегнал машину из Ниццы в Канны и оставил перед «Café des Alliées», а оттуда Дик сам ее заберет.

Они перешли в столовую, Дика усадили рядом с леди Сибли-Бирс. Николь увидела, что обычно красноватое лицо мужа побледнело; он безапелляционно излагал что-то – до Николь долетали только обрывки:

– …Вас, англичан, это устраивает, вы все равно исполняете пляску смерти… Сипаи в разрушенном форту, то есть сипаи ломятся в его ворота, но внутри идет веселье. Зеленая шляпка раздавлена и смята, будущее отсутствует.

Леди Каролина отвечала ему короткими фразами, которые пестрели завершающими «Что?», обоюдоострыми «Вполне!» и мрачными «Черио!», а это всегда подразумевает близкую опасность, однако Дик ее упреждающих сигналов, похоже, не замечал. Он вдруг произнес нечто особенно запальчивое, – слов Николь не разобрала, но увидела, как лицо молодой женщины потемнело и ожесточилось, и услышала ее резкий ответ:

– В конце концов, друг есть друг, а врун есть врун.

Опять он человека обидел – неужели так трудно придержать язык на срок чуть более долгий? Насколько же долгий? Да, наверное, до самой смерти.

Молодой белокурый шотландец из игравшего на палубе оркестрика (представленного его барабанщиком как «Рэгтайм-джазмены Эдинбургского колледжа искусств»), сев за пианино, запел нечто монотонное, как «Денни Дивер»[141], аккомпанируя себе басовыми аккордами. Слова он произносил с великой точностью, как будто они давили на него с нестерпимой силой:

– Это еще что? – шепотом спросил Томми у Николь.

Ему ответила девушка, сидевшая по другую его руку:

– Слова Каролины Сибли-Бирс. Музыка исполнителя.

– Quelle enfanterie! – пробормотал Томми в начале второго куплета, намекавшего на иные сомнительные наклонности трясучей дамы. – On dirait qu’il récite Racine![142]

Леди Каролина никакого внимания исполнению ее опуса не уделяла, во всяком случае, внешне. Снова взглянув в ее сторону, Николь поняла, что эта дама умеет производить сильное впечатление – и не какими-либо чертами ее личности или характера, а просто силой, о которой свидетельствовала принятая ею поза. Николь сочла ее опасной и оказалась права – это подтвердилось, когда все встали из-за стола. Дик, впрочем, остался сидеть, с застывшим на лице странным выражением, которое очень скоро вылилось в неуместно резкие слова:

– Не нравятся мне инсинуации, произносимые оглушающим английским шепотом.

Уже прошедшая половину пути до двери, леди Каролина развернулась, и возвратилась к нему, и произнесла негромко и сдавленно, постаравшись, впрочем, чтобы ее услышали все:

– Сами напросились – презрительными отзывами о моих соплеменниках, о моей подруге Мэри Мингетти. Я же только и сказала, что в Лозанне вас видели в компании сомнительных личностей. Это что – оглушающий шепот? Или он только вас оглушает?

– Вы и сейчас говорите недостаточно громко, – нашелся, хоть и не сразу, Дик. – Стало быть, я теперь печально известен…

Голдинг заглушил конец его фразы громовыми «Что! Что!» – и, напирая на гостей могучим телом, погнал их отару к двери. Обернувшись на пороге, Николь увидела, что Дик по-прежнему сидит за столом. Ее разозлил нелепый выпад этой женщины, но равно злил и Дик, который затащил их обоих сюда, и выпил лишнего, и выпустил коготки своей иронии, и был в результате унижен, а еще пуще сердилась Николь на себя, поскольку понимала, что это она первым делом и растравила гнев англичанки, отняв у нее Томми Барбана.

Однако прошло лишь несколько мгновений, и она увидела Дика, совершенно, по всему судя, овладевшего собой, – он стоял у трапа и о чем-то разговаривал с Голдингом; а затем в течение получаса не видела его вовсе и, наконец, прервав замысловатую малайскую игру с бечевкой и кофейными зернами, сказала Томми:

– Мне нужно найти Дика.

Сразу после ужина яхта пошла на запад. Ясная ночь струилась вдоль ее бортов, мягко ухали дизельные двигатели, весенний ветер резко отбросил назад волосы вышедшей на нос Николь, и она, увидев стоявшего у флагштока Дика, ощутила острый укол тревоги. Он тоже увидел ее и безмятежно сказал:

– Славная ночь.

– Мне стало тревожно.

– Ах, тебе стало тревожно?

– Не говори со мной таким тоном. Если бы я могла сделать для тебя хоть какую-то малость, мне было бы так приятно, Дик.

Он отвернулся от нее к звездной вуали над Африкой.

– Я тебе верю, Николь. И временами верю: чем меньше она была бы, тем тебе было б приятнее.

– Не говори так – не надо.

На лице Дика, бледном в свете, который ловили и снова отбрасывали в небеса белые брызги, не было и следа ожидавшегося Николь раздражения. Оно казалось отстраненным; глаза Дика постепенно сфокусировались на ней, словно на шахматной фигуре, которую он собирался передвинуть по доске, и с такой же неторопливостью Дик сжал ее запястье и притянул Николь к себе.

– Так, выходит, ты погубила меня? – ласково осведомился он. – Что ж, в таком случае погибли мы оба. А значит…

[140] Джон Хелд (1889–1958) – американский иллюстратор и карикатурист.

[141] Стихотворение Редьярда Киплинга.

[142] Экое ребячество! …Можно подумать, он Расина декламирует (фр.).