Великий Гэтсби. Главные романы эпохи джаза: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впрочем, Кете уже забыла о Норме Толмадж, пылком призраке, испортившем ей один давний вечер, – они тогда возвращались домой из цюрихского кинотеатра.

– …Дик женился на Николь ради денег, – сказала она. – Проявил слабость – ты сам как-то ночью намекал на это.

– Ты становишься злой.

– Мне не следовало так говорить, – согласилась она. – Ты правильно сказал, мы должны жить все вместе, как птицы. Но это бывает не просто, когда Николь ведет себя, как… когда она отступает от меня и даже старается не дышать – как будто я плохо пахну!

И это была чистая правда. Большую часть работы по дому Кете выполняла сама, а одежды у нее было не много. Любая американская продавщица, стирающая каждый вечер две перемены нижнего белья, мигом унюхала бы, подойдя к ней, намек на вчерашний пот – не столько запах, сколько аммиачное напоминание о вечных трудах и распаде. Францу оно представлялось таким же естественным, как густой, темный аромат волос Кете. Исчезни они, ему не хватало бы обоих; а для Николь, сызмала ненавидевшей запах пальцев одевавшей ее няни, оно было оскорблением, которое остается только терпеть.

– А дети, – продолжала Кете, – она не любит, когда ее дети играют с нашими…

Но Франц решил, что с него довольно:

– Попридержи язык, такие разговоры оскорбляют меня профессионально – наша клиника оплачена деньгами Николь. Давай что-нибудь поедим.

Кете понимала, что вспышка ее неблагоразумна, однако последнее замечание Франца напомнило ей о том, что американцы – люди денежные, и неделю спустя она облекла свою неприязнь к Николь в новые слова.

Случай для этого представился после обеда, на который они пригласили Дайверов вслед за возвращением Дика. Едва успел затихнуть звук их шагов по ведшей от дома Грегоровиусов дорожке, как Кете захлопнула дверь и сказала Францу:

– Ты заметил, какой стала кожа у него под глазами? Он распутничал в Риме!

– Полегче, – ответил Франц. – Дик, едва вернувшись, все мне рассказал. Он боксировал, переплывая Атлантику. Американские пассажиры часто так развлекаются.

– И я должна этому верить? – усмехнулась она. – Ему больно шевелить правой рукой, на виске не заживший шрам – видно, что вокруг него выбривали волосы.

Франц этих подробностей не заметил.

– И что же? – поинтересовалась Кете. – По-твоему, такие вещи идут на пользу клинике? И вином от него сегодня разило – уже не в первый после его возвращения раз.

Она понизила голос, желая подчеркнуть важность того, что собиралась сказать:

– Дик больше не производит впечатление серьезного человека.

Поднимавшийся по лестнице Франц только плечами пожал, словно отмахиваясь от ее настырности. А уже в спальне заявил:

– Он безусловно человек и серьезный, и блестящий. Из всех, кто за последние годы получил в Цюрихе степень по невропатологии, Дик был признан самым блестящим – мне таким не стать никогда.

– Стыд и срам!

– Это правда, и стыдно было бы не признавать ее. Когда у меня появляется интересный больной, я обращаюсь к Дику. Его публикации образцовы, спроси в любой библиотеке. Студенты в большинстве своем считают его англичанином, поскольку не верят, что подобная глубина доступна американцу. – Франц тяжело вздохнул и полез под подушку, где лежала его пижама. – Не понимаю, почему ты так взъелась на него, Кете, – я думал, он тебе нравится.

– Стыд и срам! – повторила она. – Ты здесь главный, ты делаешь всю работу. Все это похоже на историю о зайце и черепахе – и по-моему, заяц свое уже отбегал.

– Чш! Чш!

– Ну, как знаешь. Но это правда.

Он прихлопнул открытой ладонь воздух:

– Хватит!

Ну что же, они обменялись мнениями, как на дебатах. Кете призналась себе, что была слишком строга к Дику, который нравился ей, перед которым она трепетала, – он был таким внимательным, так ее понимал. Что касается Франца, сказанное Кете накрепко засело в его голове, и в скором времени он разуверился в серьезности Дика. А там и убедил себя в том, что никогда в нее не верил.

II

Николь получила от Дика приглаженную версию римской катастрофы – рассказ о том, как он из человеколюбия пришел на выручку пьяному знакомому. Он не сомневался в том, что Бэйби Уоррен будет держать язык за зубами, поскольку яркими красками расписал ей ужасающие последствия, коими правда может грозить Николь. Впрочем, все это было пустяком в сравнении с глубоким следом, который римский эпизод оставил в его душе.

Основная реакция Дика на случившееся свелась к тому, что он с головой ушел в работу, и в итоге Франц, уже надумавший порвать с ним, никак не мог подыскать повод для ссоры. Дружбу, сколько-нибудь заслуживающую своего названия, невозможно уничтожить за какой-то час, если не резать при этом по живому, и потому Францу пришлось уверить себя – вера эта все крепла и крепла в нем, – что интеллектуальная и эмоциональная жизнь Дика идет на скорости, которая действует ему, Францу, на нервы, мешает работать, даром что прежде этот контраст между ними он считал благотворным. Что же, нужда и не такому научит.