Времена года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Жаворонки никогда не поют на кустах! — сердито сказал мне один из важных орнитологов. Согласен, не распевают. И я сам бы не поверил, если бы не видал своими глазами. Орнитологу неизвестно, что ничто так не изменчиво, как поведение животных.

В траве в укромных местах ютятся юркие глазастые черно-коричневые сверчки. Они самых разных размеров, от крошечных малышек до почти взрослых. Вообще разнобой в развитии насекомых нетерпим. Но только не среди сверчков. Благодаря ему все лето будут распевать эти шустрые насекомые и умножать свое потомство, а ряды выбывающих постоянно будут пополняться подрастающими.

Они разработаны испокон веков и, видимо, имеют немаловажное значение. С соблюдением точных ритуалов самцы ухаживают за самками, и всякое нарушение этикета может разъединить пары. На коньке крыши висит трясогузка. Она сжалась в комочек, втянула головку, неожиданно стала маленькой и серенькой. Куда скрылся черный галстучек и шапочка: из белого шарика торчит только один черный клювик. В метре от птички, занявшей столь странную позу, восседает самка. Ритуал, разыгрываемый перед самочкой, и комичен, и забавен. Вот самчик, сделав шаг вперед, изгибает крутой дугой шею и низко-низко кланяется. Затем еще маленький шажок вперед и снова низкий поклон. Так постепенно он приближается к избраннице сердца под ее неусыпным взором.

Загляделся на это представление. Никогда не видал, не слышал и не читал ничего подобного про трясогузок. Птицы заметили меня, мой пристальный взгляд, пискнули, улетели…

Рано утром удоды продолжают предаваться музыкальным состязаниям. Без конца раздаются их звонкие: «Худо тут». Один бедняжка надорвался, стал сипеть. Как теперь к нему, безголосому, отнесутся его сородичи. Я заметил, в разгар весны поведение удодов меняется. Теперь место для пения выбирается обязательно повыше, чтобы песня разносилась во все стороны. Чаще всего удод сидит на коньке дома, дудукая и раскланиваясь в такт несложному мотиву. Но вот к поющему подлетает другая птица. Кто она: самец или самка, не скажешь по внешнему виду. Поющий удод (по-видимому, самец) взлетает навстречу, распустив свой прелестный головной убор. Оба удода, соприкасаясь клювами, порхают как бабочки, сверкая черными с белыми пятнышками крылышками. Совместный полет продолжается почти целую минуту, и за это время клювы птиц не размыкаются ни на миллиметр. Такой полет — своеобразный экзамен на аттестат зрелости и выражение симпатии друг другу.

Однажды возле одной самочки оказалось несколько самцов. Три самца ловко крутились под вишней, сверкая своими огненно-рыжими хвостами. В каждом сопернике было столько силы и энергии. Самка же сидела неподвижно, будто безучастная к разыгравшемуся возле нее соревнованию. Потом все три соперника стали быстро носиться друг за другом, устроив подобие соревнования на быстроту полета…

В прошлом году городские ласточки вылепили гнездо над плафоном электролампочки, под навесом над входом в дом. Это была обыкновенная, принятая у этого вида и сооруженная из комочков глины чашечка. В этом году гнездо городских ласточек заняли деревенские ласточки и быстро надстроили над чашечкой длинный узкий ход! Строительный инстинкт ласточек может служить образцом стереотипных и строго последовательных действий. А тут — неожиданная и ловкая переделка чужого жилища на свой лад. Вероятно, парочка прошлогодних городских ласточек погибла или откочевала в другие места. А деревенские ласточки, заметив пустующее гнездо, остановили на нем свой выбор: гнездо прошло испытание временем, оно уцелело, в нем, судя по всему, были выведены птенцы, место для него оказалось неплохим!

Вторая пара ласточек начала лепить гнездо с другой стороны дома, но пошли дожди, и работу пришлось временно приостановить: строительство может продолжаться только в сухую погоду, так как комочки глины полагается крепить к уже подсыхающим прежним. Но наступила хорошая погода, и ласточки не появились. Жаль! Видимо, слишком шумной была наша дача. Еще бы! Десять пар воробьев, шесть пар скворцов, да пара сорокопутов.

Однажды я увидал на стволе яблони большую и красивую жужелицу. Ее темно-фиолетовое с зеленым отблеском тело сияло на солнце. В шикарном одеянии жужелица была великолепна и не напрасно получила название красотела.

Энергичная и быстрая, она мгновенно забралась на дерево, покрутилась по ветке и вдруг — не ожидал я такого от рьяного древолаза — раскрыла крылья, взвилась в воздух и скрылась. Может быть, я ее напугал своей чрезмерной любознательностью?

Жужелица красотел в большом почтении у энтомологов. Она — активнейший истребитель гусениц бабочек и в первую очередь гусениц непарного шелкопряда. Жаль, что наш сад покинула прелестная жужелица!

Дома дачников почти у всех отстроены, надо еще чем-то заняться. И, отчасти подражая друг другу, все роют подполья. Под полом темно, но в вырытую ямку сваливается что-то черное. Всматриваюсь: это жук чернотелка бляпс. Легкий, как перышко. Один панцирь. Но невольник еще полон жажды жизни, энергично шевелит ногами, размахивает усиками. Выношу пленника в сад и кладу на сочную зелень под теплые лучи солнца. Сколько лет он провел в заключении? Не менее пяти! Но жуку не нравится солнце, он поспешно прячется под камень, отвык от него. Осенью чернотелки забираются на зиму в норы. Так уж повелось у них издавна. В пустынях много нор как жилых, так и заброшенных. В них не холодно зимой, не жарко и не сухо летом. А хозяева нор — суслики, песчанки, тушканчики — мирятся с невольными квартирантами. Кому нужны жесткие да вонючие жуки!

Природа выработала у жуков способность голодать. Ведь нередко зимой к весне норы обваливаются, вход их забивается и заплывает землею от талых вод. Попав в неволю, жуки терпеливо ждут освобождения. Год, два, много лет. Мой дачный домик был построен два года назад. Потом вызволил из неволи под домом еще шесть жуков бляпсов. Раньше здесь были предгорная полупустыня, полустепь и на ней, как и сейчас на ближайших холмах, разгуливали чернотелки бляпсы. Теперь другая земля. Напоенная влагой, она растит густые травы, кустарники, деревья — совершенно не подходящее место для чернотелок. Ничего, отъедятся, поправятся, полезут на холмы, найдут свои родные места!

Иногда шли дожди, и было прохладно, дача заросла травами, вся зеленая, закрыла соседей, и глуше стали голоса. Отцвели тюльпаны, маки, дикие ирисы. Зацвел мышиный горошек. Коровяк вымахал в человеческий рост. Будет на нем цветов и семян! У скворцов появились птенцы. Птицы страшно озабочены. Из скворешен раздается неумолчный писк и гомон. Взрослые мечутся. В скворечник — с добычей, из скворечника — с капсулькой испражнений. Деловитость необыкновенная. Ничего не поделаешь. Родительские заботы! Подойти к скворечнику нельзя. Сразу же поднимается истошный крик. Невольно отойдешь в сторону. Вдали видна пустыня, темно-зеленая, почти фиолетовая. К вечеру она голубеет. За нею в мареве дымки и садится солнце.

Над пустыней чистое синее небо, над горами — облака. Конец мая, но горы все еще в снегах, хотя лес от него уже освободился. По горам угадываю, какое движение весны сейчас в Сибири.

Деревья полностью оделись листвой, выросли травы. Зелень буйствует, закрыла все окружающее, и мы теперь будто на изолированном зеленом островке. Воробьи стали домоседами, распределили гнездовья, закончили путешествия. Теперь все время проводят на участке, следят за кормушками. Иногда с громкими криками нападают на в чем-то провинившегося собрата. Но тот, на кого напали, после трепки особенно не унывает. Это только мы, люди, способны предаваться печали по каждому мелкому поводу. Давно исчезли кошки, зимовавшие на даче. Но остался большой, толстый, мохнатый и угрюмый кот. Он очень осторожен, людей боится и на день прячется. Но как только наступают сумерки, выходит на охоту и кричит пронзительным и диким голосом. Совсем как лев в Африке. Я боюсь за судьбу птиц и негодую на угрюмого кота.

Утром на кормушку с хлебом для воробьев прилетела галка, посмотрела по сторонам, сверкнула голубыми глазами, схватила кусочек и умчалась на холмы. Через несколько минут возле нашего участка на столбах и проводах электропередач уже сидело три галки: удачливая охотница сообщила своим товаркам о добыче. С тех пор каждое утро к нам стали прилетать галки. Я люблю галок и охотно выкладываю куски хлеба на кормушку. Но воробьё — вот пройдохи — тотчас же собираются у кормушки и сбрасывают хлеб на землю. Здесь в траве они копошатся стайкой, как всегда ссорятся и без надобности воруют друг у друга кусочки.

Многие растения давно отцвели, завязали семена. Подросли и насекомые, кто был маленьким, стал взрослым. Ярче и жарче лучи солнца, и день удлинился. Кончилась весна, пришло лето.

В урочище Бартугай весеннее утро встречает нас шумом горной реки и хором лесных голосов. Поют скворцы, пеночки, неумолчно кричат галки, фазаны, угрюмо воркует сизый голубь, с гор доносится квохтание кекликов.

В одном месте урочища на краю большой поляны расположилась небольшая густая рощица лавролистных тополей. Она будто состоит из нескольких поколений деревьев. Вот маленькие хлысты, едва выше человеческого роста, вот деревья постарше, стройные, с гладкой серой корой, а вот и старики, корежистые, темные, шершавые, покрытые трещинами. Старые деревья в большом почете у птиц. Между птицами из-за них происходят ссоры. Самые большие дупла раньше всех заселили совки-сплюшки. Дупла поменьше высмотрели галки. Скворцы — разборчивые квартиранты: им нужны дупла с небольшим летком.

Интересно узнать, какие насекомые приютились под корой старых тополей. Вооружившись топором и пробирками, отправляюсь осматривать деревья. В трещинах коры почти снаружи сверкают изумрудно-зеленые слоники. Но они все до единого мертвы. Не вынесли зимовки. В трещинах поглубже сидят слоники с длинными загнутыми хоботками. Эти живы, хотя кое-кто притворился мертвым, даже оказавшись в пинцете. Больше всего насекомых под корой. Одно дерево целиком заполнили малиново-розовые коровки. Это их дерево. Здесь они испокон веков зимуют, и новое поколение летит осенью на этот тополь, разыскивая его среди тысячи таких же самых. Как они его находят? То ли по запаху скопившихся собратьев, то ли все по тому же загадочному инстинкту.

Коровки беспробудно спят. Лишь кое-кто, очутившись на свету, шевелит ногами, расправляет усики, медленно просыпается. Многие, прилетев на зимовку, уже больше с нее не возвращаются: тут же под корой видны остатки давно умерших коровок. Дерево жизни одновременно служит и деревом смерти. Быть может, по запаху тех, кто не пробудился весной и погиб осенью, собираясь на зимовку, и находят это дерево. Очень много под корой кокончиков пауков. Большей частью они пусты, но иногда в них, как за шелковой занавеской, сидят хозяева. Коконы — квартиры не только для зимовки, но и для самого трудного в жизни — для линьки. Вот почему во многих коконах видны линочные рубашки пауков.

Из одной щели молниеносно выскочил небольшой серый паук, по расцветке похожий на кору дерева и совершенно плоский. Быстро перебежал на другую сторону и там замер. А когда я его снова нашел, перескочил опять на противоположную сторону ствола. Паук — типичный подкорник, и плоский он потому, чтобы пробираться в узкие щели. Он очень ловок, быстр, умелый маскировщик. Здесь его родина, обитель, его охотничье хозяйство.

Много под корой всяких мелких насекомых, и спящих, и бодрствующих: красногрудый жук-щелкун, серые бабочки, черные, как торпедки, пупарии мух. Большинство пупариев изрешечено дырочками: в них похозяйничали наезднички. Кое-где бархатистая нашлепка из коричневых волосков прикрывает яйца злейшего врага леса — непарного шелкопряда. Тут же и остатки оболочек его куколок. Но чаще всего возле старой шкурки гусеницы шелкопряда громоздятся массой белые кокончики наездников. История жизни непарного шелкопряда здесь становится понятной. В этом лесу живет его неумолимый враг и не дает ему размножаться в массе. Не потому ли эта бабочка, отъявленный вредитель леса, для которой так характерны массовые размножения, здесь немногочисленна? Интересно бы узнать, кто этот замечательный наездник. Быть может, его следует перевезти и в другие районы земного шара, где не знают, как избавиться от шелкопряда и тратят на его истребления громадные средства.

Кое-где сверкают перламутровые яички клопов. Они очень похожи на миниатюрные бочонки. Яички все до единого пусты, и аккуратно подогнанные крышечки их открыты. Изредка под корой приютились и взрослые клопы, зеленые и с изящной каемкой вдоль тела белого цвета. В узкие глубокие щели забрели, как всегда целой компанией, странствующие уховертки. Перелиняли здесь и оставили на память о своем пребывании кучку прозрачных рубашек. Хорошее место выбрали уховертки для линьки!

Иногда попадаются изящные домики из глины пчел. Они слеплены из крошечных, аккуратно скатанных круглых катышков и похожи на дом, построенный из кирпичей. Внутри каждого домика находятся ячейки. Стенки их выстланы тонким и очень прочным желтым лаком. Сейчас в каждой ячейке спит куколка пчелы. Молодым пчёлам ещё не пришла пора появляться на свет, весна только началась, цветов мало, возможны заморозки, и полагается спать.

В глубокой щели заснула личинка мухи-сирфиды, охотницы за тлями, наверное, теми, которые питаются на дереве. Заснула она очень крепко, не хочет просыпаться, тлей ведь еще нет. Но вот, наконец, нехотя потянулась, сверкнула серебристыми трахеями, свернулась колечком, расправилась и поползла. А сколько всюду потешных ложноскорпионов: прижали к телу большие клешни, как руки боксера, приготовились к нападению, и, кажется, вот-вот начнут наносить удары. Оказавшись на свету ложноскорпионы незамедлительно оживляются и мчатся искать убежище, кто как: кто боком, кто вспять, а кто и по-обычному, лишь бы выставить в сторону ожидаемой опасности свое оружие — длинную клешню. Попав в укрытие, они мгновенно замирают. Ложноскорпионы — исконные жители лавролистного тополя. Здесь, под корой они рождаются, живут, старятся и умирают. Даже клещ-дермацентор, самое отвратительное существо урочища, всюду торчащий на сухих травинках в ожидании, чтобы к кому-нибудь прицепиться и потом присосаться, и тот взобрался на дерево, но запутался в маленькой паутинной сети. Паучок, хозяин тенёт, не стал связываться с клещом. Он ему не нужен, такой отвратительный и невкусный. Потрогав клеща, он убежал в свое логово, предоставив кровососу самому выпутываться. По стволу рыскают, забираясь в его узкие щелки в поисках поживы, рыжие муравьи-разбойники. Некоторые из муравьев забрались наверх, на крону в поисках перезимовавших тлей, чтобы взять их под охрану и потом воспитать стадо послушных коровушек и получить от них сладкое молочко. Что это за странный засохший муравей с четырьмя белыми пятнышками на брюшке? Еще второй. Много их мертвых и среди них — самка. Неужели это Dolichoderus quadripunctatus — четырехпятенная долиходера? Отчего погибла вся семья? Этот вид муравья известен в лиственных лесах Кавказа и европейской части СССР, и в Казахстане и Средней Азии его никто не находил. Вот так находка! Но где живые муравьи? Как разыскать их муравейник? Четырехпятенный муравей очень скрытный и живет небольшими обществами в древесине деревьев, в ходах, проделанных личинками усачей и рогохвостов.

Прошло не более часа, как я обследую старые лавролистные тополя, и как много интересных находок! Сколько же вообще на дереве живет насекомых — его друзей, его врагов и его случайных посетителей? Одни из них точат древесину, грызут корни, объедают листья, въедаются в стебли. Другие охотятся за насекомыми — врагами дерева. И если бы их всех собрать вместе, получилась бы большая и разноликая коллекция шестиногого народца.

Вокруг горного зеленого озера, на крутых склонах растут строгие стройные ели. Выше озера ели редеют и, наконец, там, на самом верху, лишь жалкие одиночки угнездились по склонам. А еще выше идут зеленые луга с гранитными скалами и каменистыми осыпями. Совсем высоко расположилось мертвое царство камней, ледников и вечного холода. Большую гору возле озера прорезала желтая полоска дороги. Далеко вверху видно легкое облачко пыли, впереди него, как крошечная козявка, движется грузовая машина. Она медленно забирается кверху. Неужели и мы сможем там оказаться? И мотор мотоцикла трудится в меру сил, зеленое озеро все дальше и дальше, мы уже высоко над ним, еловые леса остались внизу, и совсем близко голые камни с вечными снегами.

Стрелка спидометра медленно отсчитывает километры подъема. Вот и перевал. За ним видны снеговые горы, угрюмые дикие скалы, ущелье и далеко внизу, как тоненькие палочки, ели. Три с половиной тысячи метров. Воздух прозрачен и прохладен. Совсем рядом снега и голые каменистые осыпи. Здесь граница жизни. Смотрю на эту холодную пустыню, где зима тянется около девяти месяцев, и как-то не верится, что там, далеко внизу за желтой дымкой изнывает от жары и сухости другая пустыня. Она видна отсюда, неясная и громадная, как море. Две пустыни: холодная и жаркая, разделенные поясом гор.