Положение пиковое.
Старуха неподвижна, как египетский сфинкс.
Дрымбэ спускает воду. Раз, другой…
Третий…
Десятый.
Снова смотрит в щелку.
Сидит старуха.
Терпение Дрымбэ лопается. С душераздирающим воплем краснокожего, вступившего на тропу войны, он распахивает дверь и очертя голову мчится по коридору дальше. В руке у него швабра с мокрой тряпкой.
— Э-ге-ге-ге-гей!
— Э-ге-ге-гей! — подхватывает старушка, раскручивая над головой метелку, как томагавк.
Бегут…
Из здания Дрымбэ благополучно выбрался, но впереди новое препятствие — сводчатый проход на улицу, длинный, метров двадцать. С поднятой рукой там не пройдешь; приходится согнуться под прямым углом. Но на первом же шагу кто-то встречный дружески пожимает протянутую руку.
— Привет!
Еще один:
— Привет!
И снова:
— Привет!
Что делать?
Он опять пытается прорваться в туннель, но опять кто-то идет навстречу, и лучше посторониться. А там еще люди, и еще, и еще. Какие-то дети. Нет, надо решаться, не стоять же так, со вскинутой рукой, на посмешище всему миру. Будь что будет!
Закрыв глаза и набрав воздуху в грудь, Дрымбэ ныряет в туннель. Его рука бежит впереди.
Дети смеются. И ни один не упускает случая пожать эту странную руку.
— Здрасте, дядя!
— Здрасте, дядя!
— Здрасте!
А тут еще какой-то сорванец ухитрился въехать в туннель на мопеде, напустив сизую тучу выхлопных газов. Как разминешься?
Дым застилает все.
Улица залита солнцем.
Несколько мгновений Дрымбэ привыкает к свету, к гулу проносящихся машин, к самому себе в новом качестве. Он стоит на краю тротуара, а рука по-прежнему колом торчит над ним. Он чуть не плачет.
Скрип тормозов.
— Куда? — спрашивает таксист, легонько подтолкнув Дрымбэ бампером.