— Да, странно, странно, — качает головой приезжий, и председатель, оглянувшись, ловит в его взгляде искру насмешки.
Зглэвуцэ предпочитает ее не заметить.
— Вот именно! — с пафосом восклицает он. — Я ежедневно отдавал ему распоряжения, требовал данные… и он всегда сразу, без малейшей задержки…
— Так на то он и был Фэнаке, — снова вздыхает Захария.
— Вы себе отдаете отчет в своих словах?! Товарищ Фэнаке работал у нас со дня основания колхоза! Не может быть, чтобы не было никаких бумаг!
Захария уже оправился от испуга и спокойно разъясняет:
— Илларион Илларионович, я говорю правду. Все данные, все цифры он держал в голове. А если вы требовали в письменной форме, он нам диктовал, а мы писали. Он помнил все до последней запятой. У нас так его и звали: человек-бухгалтерия… А теперь он уволился, и мы остались ни с чем.
Зглэвуцэ потрясен и не верит своим ушам.
— Вы хотите сказать, что он вам ничего не передал?
— А что он мне мог передать? Я, во-первых, еще не утвержден, а во-вторых… он, простите, был сердит на вас. Вы подписали приказ, он сунул руки в карманы и пошел. Я был уверен, что вы знаете!
— Вызвать его сюда немедленно!
— Как же вызовешь, если он уехал?
— Куда?
— Откуда мне знать, товарищ председатель? Вы же тогда на него накричали, он и уехал. Бросил ключи на стол — и привет!
— Ленуца!
— Слушаю, Илларион Илларионович!
— Адрес Фэнаке!
— Он не оставил, товарищ председатель. Он даже ни с кем не попрощался…
Председатель бессильно опускается в кресло.
— Никто не знает, — говорит Захария утешающим тоном. — Я интересовался…
— Убирайтесь! — страшным голосом кричит Зглэвуцэ, и трудно понять, на кого он кричит — на своих работников или на приезжего товарища.
Самое странное, что гость исчез. Исчез — а Зглэвуцэ даже не заметил.
Как уже сказано, Зглэвуцэ — человек мягкотелый, но с характером. Другой, случись с ним такое несчастье, провалился бы, пожалуй, сквозь землю. А он — нет. Придя в себя, он первым делом бросается в район, туда, где, как он надеется, ему протянут руку помощи.
— У себя? — спрашивает он на ходу, берясь за ручку двери товарища Одобеску.
Секретарша, однако, останавливает его решительным жестом: она, конечно, уже в курсе всех событий.
— Кто у себя? — холодно уточняет она.
— Одобеску, кто же еще! — Зглэвуцэ взбешен, но сдерживается. Между нами говоря, ни один из его прежних друзей не пожелал принять его. Так что теперь все надежды Зглэвуцэ на последний визит.
— Товарища Одобеску нет, — секретарша возвращается к прерванной работе, стучит на машинке.
— То есть как — нет? — теряется Зглэвуцэ. — Доложите ему, что я здесь.
— Как же я доложу, если его нет?