Между тем, видя, что от пытливого взгляда Карцева не ускользает ни одно наше малейшее движение, Холмс совершенно открыто стал осматривать камеру.
Карцев хладнокровно следил за ним взором и, наконец, растянулся на своей кровати.
Не найдя, по-видимому, ничего подозрительного, Холмс встал.
— Ничего? — насмешливо спросил Карцев.
— Пока, кажется, ничего, — шутливо ответил Холмс.
Мы простились и вышли.
Когда мы снова встретились с Шестовым и следователем, Холмс сразу огорошил их:
— Побег готовится, — сказал он прямо. — Преступник сам откровенно заявляет об этом. Надо смотреть в оба, чтобы по его следу не упустить его шайки.
И, обратясь к смотрителю, он спросил:
— Давно ли ремонтировалась та камера, в которой сидит Карцев?
— Как раз перед тем, как его посадили туда. А что?
— Что именно ремонтировалось в ней?
— Печь, полы и подоконник. А разве вы заметили что-нибудь?
— Мне показалось, что мел, замазывающий щели между кафлями, чересчур уж свеж, — проговорил Холмс.
— Гм… он и на самом деле свеж, — ответил смотритель. — Впрочем, я осмотрю печь. Вы к нам скоро зайдете?
— Зайду на днях. Я не думаю, чтобы побег произошел так скоро, но… если вы что-нибудь откроете, то не показывайте виду, а лишь известите меня.
Дав смотрителю еще несколько наставлений, Холмс удалился вместе со мною.
Прошел день и настал следующий.
Это был тот самый день, в который знаменитый Пасло Люччини должен был совершить свой первый полет.
В тюрьму Холмс не собирался, получив от смотрителя уведомление по телефону, что камера Карцева тщательно осмотрена и в ней не обнаружено ничего подозрительного.
Поэтому, когда, вспомнив про полет, я предложил Холмсу пройтись со мною на площадь, откуда должен был полететь шар, он с удовольствием согласился.
Полет был назначен в три часа дня и, чтобы скоротать время, мы зашли в ресторан городского сада, чтобы позавтракать.
Около двух часов мы были уже на площади.
Народ уже собирался и огромная толпа с живейшим интересом следила за наполнением шара и приготовлениями воздухоплавателя, который стоял тут же.
Это был стройный, среднего роста яркий брюнет, с красивым выразительным лицом, на которое с удовольствием заглядывались местные дамы и барышни.
Одет он был в форму морского офицера итальянского флота, которая красиво облегала его стройный стан.
Похаживая вокруг шара, который наполняли водородом, он резким голосом отдавал приказания, невозможно коверкая русский язык. Шар, мало-помалу, надувался.
— А вы знаете, дорогой Ватсон, — заметил Холмс, с интересом наблюдавший за этой сценой, — я немного ошибся в мнении относительно это итальянца.
— В чем именно? — спросил я.
— В том, что назвал его акробатом, — ответил Холмс. — Во-первых, его шар приспособлен не только для пустячных подыманий, но годится и для дальних полетов, а по некоторым указаниям его я заключаю, что он знаток воздухоплавательного дела.