Повседневная жизнь старообрядцев: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Русская Атлантида

(Вместо предисловия)

Старообрядцы? Да это где-то далеко-далеко, в глухой сибирской тайге… Лыковы, отгородившиеся от всего мира, старые бабки неграмотные, люди серые, отсталые, нецивилизованные, упёртые фанатики и сектанты, продолжающие непонятно почему креститься двумя перстами и запирать свои колодцы на замок — ни в коем случае даже попить не дадут из своей кружки, хоть ты умри от жажды… Примерно такое, весьма и весьма мифологизированное представление о старообрядцах существует у многих жителей современной России.

Но представление это, складывавшееся на протяжении десятилетий и даже столетий под влиянием официальной пропаганды (сначала миссионерской, затем советской), мягко говоря, далеко от истины. Мало кто знает, что лишь благодаря старообрядцам удалось сохранить такие чудеса отечественной культуры, как древнерусская икона, знаменное пение, традиции книгописания, многие традиционные народные промыслы, наконец, сам старинный уклад русской жизни… Мало кто знает, что самыми выдающимися русскими предпринимателями XIX — начала XX века были как раз выходцы из старообрядцев. На начало XX века в руках представителей старообрядчества (династии Морозовых и Рябушинских, Кокоревых и Гучковых, Поляковых и Хлудовых, Рахмановых и Бугровых, Зиминых и Солдатенковых) было сосредоточено 64 процента всего российского капитала. В период, когда Российская империя выходила на первое место в мире по темпам экономического развития, старообрядцы дали стране свыше двух третей всех предпринимателей-миллионеров. При этом старообрядцы-промышленники и предприниматели, зачастую являвшиеся выходцами из простой крестьянской среды, были горячими патриотами России и надёжным оплотом государства (несмотря на то, что в редкие годы в государстве Российском они не подвергались гонениям и преследованиям за веру). Свои многомиллионные капиталы они вкладывали в развитие отечественной промышленности, а не хранили в швейцарских банках.

Одним из таких самородков, пионеров русской нефтяной промышленности был старообрядец поморского согласия Василий Александрович Кокорев, который в 1887 году написал в своей книге «Экономические провалы» слова, звучащие сегодня как нельзя более актуально: «Пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски экономических основ за пределами отечества и засорять насильными пересадками на родную почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях свою силу»[1]. Другой старообрядец Сава Тимофеевич Морозов[2] говорил в 1896 году о том, что «богато наделённой русской земле и щедро одарённому русскому народу не пристало быть данниками чужой казны и чужого народа» и что «Россия, благодаря своим естественным богатствам, благодаря исключительной сметливости своего населения, благодаря редкой выносливости своего рабочего, может и должна быть одной из первых по промышленности стран Европы»[3].

Из старообрядческой среды вышли многие выдающиеся деятели, оставившие заметный след в «большой» русской культуре и русской истории: М.В. Ломоносов, атаман М.И. Платов, поэты Ф.Н. Слепушкин, Н.А. Клюев, С.А. Клычков, Б.П. Корнилов, писатели Ф.В. Гладков, А.М. Волков, И.А. Ефремов, художник К.С. Петров-Водкин и скульптор А.С. Голубкина, академики Б.А. Рыбаков и Д.С. Лихачев, народный академик-земледелец Т.С. Мальцев, театральные деятели С.И. Зимин и К.С. Станиславский (Алексеев), министр Временного правительства А.И. Гучков и советский министр обороны Д.Ф. Устинов… Неужели же люди неграмотные и отсталые смогли бы добиться таких высот?

Как показывает многотысячелетний опыт человечества, жизнь цивилизации невозможна без преемственности традиций, без связи со своей корневой системой, складывавшейся на протяжении многих веков. Поэтому непростительно, просто самоубийственно не знать духовно-нравственных истоков собственной цивилизации, а значит, и её скрытых возможностей, повторять вдалбливаемые в сознание нашими недругами стереотипы о русской лени, природной тупости и врождённом рабстве русского народа.

Такое сложное религиозное и социально-культурное движение, как русское старообрядчество, всем своим существованием опровергает подобные мифы, уже около трёх с половиной веков продолжая оставаться не просто значительным явлением, но и весьма влиятельной силой в русской истории. Известный русский писатель П.И. Мельников (Андрей Печерский), всю свою сознательную жизнь состоявший чиновником по делам раскола, по долгу службы преследовавший старообрядцев и разорявший их скиты, на склоне лет написал министру внутренних дел: «Главный оплот будущего России всё-таки вижу в старообрядцах. А восстановление русского духа, самобытной нашей жизни всё-таки произойдёт от образованных старообрядцев…»

Действительно, изучая истоки и последствия раскола Русской Церкви и общества в середине XVII века, начинаешь всё яснее осознавать, что движение старообрядчества явилось закономерной реакцией здорового организма русской цивилизации на попытку отравить его ядовитыми миазмами латинства и никонианства. Церковная реформа патриарха Никона, начавшаяся в 1653 году, в конечном итоге привела к трагическому расколу русского общества на два лагеря: тех, кто вольно или невольно принял новшества, и тех, кто не пожелал их принять. В дальнейшем, в царствование Петра I, религиозный раскол был углублён за счёт раскола культурного, когда, по словам В.П. Рябушинского, «получилось два типа — бородатый мужик и безбородый барин»[4], которые отличались друг от друга не только внешним обликом и одеждой, но, что гораздо важнее, культурой и даже языком. «Начитанный, богатый купец-старообрядец с бородой и в русском длиннополом платье, талантливый промышленник, хозяин для сотен, иногда тысяч человек рабочего люда, и в то же время знаток древнего русского искусства, археолог, собиратель икон, книг, рукописей, разбирающийся в исторических и экономических вопросах, любящий своё дело, но полный и духовных запросов, — такой человек был “мужик”; а мелкий канцелярист, выбритый, в западном камзоле, схвативший кое-какие верхушки образования, в сущности малокультурный, часто взяточник, хотя и по нужде, всех выше себя стоящих втайне критикующий и осуждающий, мужика глубоко презирающий, один из предков грядущего русского интеллигента, — это уже “барин”».[5]

В результате никоновской реформы и последовавших за ней гонений десятки, сотни тысяч русских людей (по подсчётам историков, от четверти до трети населения Русского государства!), не желавших изменять вере своих предков, были названы невеждами, причислены к преступникам против церкви и государства и обречены на церковное и царское наказание. Спасаясь от преследований, староверы устремились в дремучие леса и непроходимые болота, выбирая для жительства глухие, незаселённые окраины необъятной Руси. Устремились и за её рубежи. Целые поселения были основаны староверами на Дону и в Сибири, на Керженце и в Стародубье, в Прибалтике и Польше, в Швеции и Пруссии, в Турции и Румынии. Сегодня староверческие общины можно встретить практически на всех континентах: в Австралии и Боливии, в Бразилии и на Аляске, в Уругвае и Аргентине. Хранители «древлего благочестия» бросали всё, кроме древних намоленных икон и старопечатных книг, и на новом месте, куда их кидала судьба, «словно потерянный рай… искали старую Россию»[6], бережно, буквально по крупицам пытаясь её воссоздать.

Особенно глубокие корни пустило старообрядчество на Русском Севере, долгие годы служившем заповедником традиционной культуры. Под «Русским Севером» в широком смысле слова можно понимать тот культурный ареал, который сложился на территориях Псковской и Новгородской феодальных республик и районов их колонизации, а в более узком смысле — территории, включающие в себя на севере Карелию и Архангельскую область — Обонежье, побережье Белого моря, на западе — Белозерье, бассейн Шексны, нижнего течения Мологи, на востоке — бассейны рек Северная Двина, Пинега, Мезень и Вычегда, а на юге доходящие до южной границы бывшей Вологодской губернии. В научной литературе XIX — начала XX века все эти территории обычно назывались «Поморьем» (Архангельская, Вологодская и Олонецкая губернии).

Сам термин «Поморье» — достаточно древний. По мнению историка И.М. Ульянова[7], слова «помор», «поморец» на Русском Севере впервые появились в письменных источниках под 1526 годом, когда «поморцы с моря Окияна из Кондолакской губы просили вместе с лоплянами устройства церкви». С этого времени названия «поморцы», «поморский», «Поморье» начинают постоянно употребляться в актовых памятниках и сохранившихся писцовых книгах XVI–XVIII веков, причём последние два наименования встречаются гораздо чаще, чем первое. В официальных документах слово «помор» употребляется в XVI веке и как самоназвание, и как название жителей здешних мест. В дальнейшем на протяжении XVII века содержание понятий «помор», «поморская волость» прочно закрепляется на местах, а тем более в представлении официальных властей. Уже в конце XVI века поморами стали называть всех тех, кто участвовал в «мурманских» промыслах, а сами их волости — поморскими.

Без преувеличения можно сказать, что северные территории — это один из тех центров, откуда начинаются русская история и государственность. Земли эти в IX–XV веках занимали важнейшее место в экономической, политической и культурной жизни Древней Руси. «История северных территорий этого периода полна событий и имён, которые навсегда вошли в сознание и историческую память народа: призвание варягов, общенародное вече, путь “из варяг в греки”, князья Рюрик и Олег, Владимир Святой и Ярослав Мудрый, Александр Невский и Марфа Борецкая (Посадница), первые русские святые и колонизация северных земель — всё это не только вехи истории “Господина Великого Новгорода”, но важные составляющие национальной культуры, отложившиеся на ментальном уровне»[8].

Северные территории заселялись русскими поселенцами (преимущественно из Новгородской земли) с древнейших времён. Уже в начале XII века земли у Белого моря были колонией Великого Новгорода, пока в 1478 году вместе с покорённым Новгородом не вошли в состав Русского централизованного государства. И хотя исконное население Поморья составляли финно-угорские племена (карелы, коми, лопари — «чудь белоглазая» русских летописей), жившие здесь ещё в VIII–IX веках, уже к XVII веку они были в значительной степени ассимилированы. Поморы издавна занимались морскими промыслами и торговым мореплаванием. Добывали тюленя и моржа на полярных островах, ловили сёмгу и сельдь, а на Мурмане — треску. Строили укреплённые поселения-остроги, служившие северными форпостами Новгородской республики, и давали вооружённый отпор шведам и норвежцам. Поморы были первыми русскими полярными путешественниками, на парусных судах — лодьях, кочах, кочмарах — посещали далёкие полярные острова, достигли даже Шпицбергена, называемого ими Грумантом. Славились как отважные и искусные мореходы, умевшие составлять «поморские лоции» и строить надёжные суда.

В XIII–XV веках прошла христианизация местного населения в результате церковно-монастырской колонизации Поморья. Появились многочисленные монастыри и церковные приходы Новгородской епархии, что во многом повлияло на дальнейшую судьбу этого региона. Активная духовная жизнь, отличавшая северные регионы, оказывала сильное влияние на всю Русь. Северные земли дали большое количество общерусских святых и подвижников: благоверный князь Александр Невский, первый новгородский архиепископ святой Иоанн (Илия), просветитель зырян святой Стефан Пермский, основатели Соловецкого монастыря преподобные Зосима и Саватий. Широкое распространение в псковско-новгородских землях получил такой тип благочестия, как юродство: Никола Качанов и Михаил Клопский, Иаков Боровицкий и Никола Салос, Прокопий и Иоанн Устюжские подвизались в этих краях. Один из первых и немногих примеров русского столпничества представлен в лице святого Савы Вишерского. На Русском Севере было явлено немалое количество чудотворных богородичных икон, что служило символом авторитетности местной церкви: Свирская, Коневская, Псково-Печерская, Белозерская, Старорусская, Беседная, Мирожская, Черская (Псковская), Выдропусская, Любятовская, Устюжская… Две из прославившихся в этих местах икон имели особое значение для всей Руси: чудотворная икона Знамения Богоматери в Великом Новеграде и икона Тихвинской Богоматери, исчезнувшая из Константинополя и чудесным образом появившаяся над Ладожским озером в 1383 году.

Северная Русь, край суровый и малолюдный, но необыкновенно красивый и таинственный, располагающий к созерцанию и молитве, издавна привлекал к себе искателей Божественной Истины. Здесь во множестве основывались монастыри и скиты, за что край этот по праву получил название «Северной Фиваиды». Северные обители, со временем превратившиеся в крупные духовные центры, сыграли неоценимую роль в истории русской культуры: Кирилло-Белозерский и Ферапонтов, Нуромский и Спасо-Каменный монастыри, Нилова пустынь и Соловецкий монастырь, Александро-Свирский и Антониево-Сийский монастыри. На протяжении XVI–XVII веков значительное число религиозных деятелей, подвизавшихся именно на Севере, были причислены к лику святых: Кирилл Белозерский, Нил Сорский, Антоний Сийский, Александр Свирский, Павел Обнорский, Александр Ошевенский, Дионисий Глушицкий, Зосима, Саватий и Герман Соловецкие, Александр Кугицкий, Макарий Калязинский, Диодор Юрьегорский, Трифон Печенгский и многие другие.

Удаленное от исторических центров русской государственности и просвещённое светом Христовой веры позже других областей России, Поморье к началу никоновских церковных реформ ещё не утратило свежести восприятия и незамутнённой чистоты своей веры. Печальные события русской смуты начала XVII века, нашествие иноземных полчищ на Русь и знакомство с их нравами и обычаями, которые они пытались насадить, к счастью, почти не затронули этот край. Отчасти это и стало одной из причин широкой распространенности старой веры на Русском Севере в последующие два века.

Глава первая

Никоновская «реформация» и начало разделения Русской Церкви

Так уж сложилось: жизнь русских староверов немыслима вне связи с историей, и многие её особенности вне исторического контекста покажутся просто непонятными и необъяснимыми. Это и приверженность старой православной вере, за которую нередко приходилось платить слишком высокую цену, оставляя обжитые места и скрываясь от всё новых и новых гонений, а иногда и жертвуя собственной жизнью; это и постоянная зависимость от очередной смены правительственного курса, от того или иного крутого поворота отечественной истории. Но это одновременно и постоянная обращённость к прошлому, возвращение к своим духовным корням, придававшее необыкновенную силу и твёрдую уверенность в правоте избранного некогда пути, ощущение своей связи с многими поколениями предков, оставшихся твёрдыми и непоколебимыми в своей вере.

Начало раскола

С чего же всё началось? В 1652 году после смерти патриарха Московского и всея Руси Иосифа новым патриархом стал новгородский митрополит Никон (в миру Никита Минов), который при поддержке молодого царя Алексея Михайловича принялся за активное реформирование Русской Церкви. В чём заключалась суть никоновской (а в действительности никоно-алексеевской, поскольку главным инициатором были царь и его ближайшее окружение) «реформации» и так ли уж она была необходима?[9]

Формальным поводом к широкомасштабной церковной реформе явилось исправление якобы неисправных богослужебных книг. Реформаторы утверждали, что со времени принятия христианства при великом князе Владимире в богослужебные книги по вине переписчиков вкралось такое множество ошибок, что необходима серьёзная правка. Эта мысль явилась из сличения оригиналов и переводов. Но что принималось реформаторами за оригинал? Историки убедительно доказали, что оригиналом для них служили новые богослужебные греческие книги, напечатанные в иезуитских типографиях в Венеции и Париже! (Греки тогда находились под игом турок-османов и собственных типографий не имели.) Помимо того что за шесть с лишним веков, прошедших со времени Крещения Руси, греки, заразившись духом католицизма, сами существенно изменили чинопоследования некоторых служб, к этим изменениям добавлялись ещё сознательные догматические искажения, внесённые хозяевами типографий — иезуитами. «Трагедия расколотворческой реформы, — пишет современный исследователь старообрядчества М.О. Шахов, — в том и состояла, что была предпринята попытка “править прямое по кривому”, провозгласив содержавшие погрешности формы религиозного культа позднейшего времени древнейшими, единственно верными и единственно возможными, а всякое отклонение от них — злом и ересью, подлежащей насильственному уничтожению»[10].

Основные различия между старым и новым обрядом

Со временем стало ясно, что Никон и стоявший за его спиной царь хотят не просто исправления каких-то погрешностей переписчиков, а изменения всех старых русских церковных чинов и обрядов в соответствии с новыми греческими. И действительно, изменений было множество. Достаточно перечислить лишь некоторые, наиболее важные с точки зрения православного вероучения:

1. Двоеперстие, древняя, унаследованная от апостольских времен форма перстосложения при крестном знамении, было названо «арменскою ересью» и заменено на троеперстие. В качестве священнического перстосложения для благословения была введена так называемая малакса, или именословное перстосложение. В толковании двоеперстного крестного знамения два протянутых перста означают две природы Христа (Божественную и человеческую), а три (пятый, четвертый и первый), сложенных у ладони, — Святую Троицу. Введя троеперстие (означающее одну Троицу), Никон не только пренебрегал догматом о Богочеловечестве Христа, но и вводил «богострастную» ересь (то есть, по сути, утверждал, что на кресте страдала не только человеческая природа Христа, а вся Святая Троица). Это новшество, введённое в Русской Церкви Никоном, было очень серьёзным догматическим искажением, поскольку крестное знамение во все времена являлось для православных христиан видимым Символом веры.

2. Были отменены принятые в дораскольной Церкви земные поклоны, являющиеся несомненным церковным преданием, установленным Самим Христом, о чём есть свидетельство в Евангелии (Христос молился в Гефсиманском саду, «пад на лице Свое», то есть делал земные поклоны) и в святоотеческих творениях. Отмена земных поклонов была воспринята как возрождение древней ереси непоклонников, поскольку земные поклоны вообще и в частности совершаемые в Великий пост являются видимым знаком почитания Бога и Его святых, а также видимым знаком глубокого покаяния. В предисловии к Псалтырю 1646 года издания говорилось: «Проклято бо есть сие, и с еретики отвержено таковое злочестие, еже не творити поклонов до земли, в молитвах наших к Богу, в церкви во уреченныя дни. Тако же о сем, и не не указахом от устава святых отец, зане во мнозех вкоренися таковое нечестие и ересь, еже коленное непрекланяние, во Святыи Великии пост, и не может убо слышати всяк благочестивый, иже соборныя церкви апостольския сын. Таковаго нечестия и ереси, ни же буди в нас таковое зло в православных, яко же глаголют святии отцы»[11].

3. Трисоставный восьмиконечный крест, который издревле на Руси был главным символом православия, заменен двусоставным четырёхконечным, связывавшимся в сознании православных людей с католическим учением и называвшимся «латинским» (или «ляцким») «крыжом». После начала реформы восьмиконечный крест изгонялся из церкви. О ненависти к нему реформаторов говорит тот факт, что один из видных деятелей новой церкви — митрополит Димитрий Ростовский — называл его в своих сочинениях «брынским», или «раскольническим». Только с конца XIX века восьмиконечный крест начал постепенно возвращаться в новообрядческие церкви.

4. Молитвенный возглас — ангельская песнь «аллилуйя» — стал четвериться у никониан, поскольку они поют трижды «аллилуйя» и четвёртое, равнозначное, «Слава Тебе, Боже». Тем самым нарушается священная троичность. При этом древняя «сугубая (то есть двойная) аллилуйя» была объявлена реформаторами «богомерзкою македониевой ересью».

5. В исповедании православной веры — Символе веры, молитве, перечисляющей основные догматы христианства, — из слов «в Духа Святаго Господа истиннаго и животворящаго» изъято слово «истиннаго» и тем поставлена под сомнение истинность Третьего Лица Святой Троицы. Перевод слова «το Κυριον», стоящего в греческом оригинале Символа веры, может быть двояким: и «Господа», и «истиннаго». Старый перевод Символа включал в себя оба варианта, подчеркивая равночестность Святого Духа с другими лицами Святой Троицы. И это нисколько не противоречило православному учению. Неоправданное же изъятие слова «истиннаго» разрушало симметрию, жертвуя смыслом ради буквального калькирования греческого текста. И это у многих вызвало справедливое возмущение. Из сочетания «рожденна, а не сотворенна» выброшен союз «а» — тот самый «аз», за который многие готовы были идти на костёр. Исключение «аза» могло мыслиться как выражение сомнения в нетварной природе Христа. Вместо прежнего утверждения «Его же царствию несть (то есть нет) конца» введено «не будет конца», то есть бесконечность Царствия Божия оказывается отнесенной к будущему и тем самым ограниченной во времени. Изменения в Символе веры, освященном многовековой историей, воспринимались особенно болезненно. И так было не только в России с её пресловутым «обрядоверием», «буквализмом» и «богословским невежеством». Здесь можно вспомнить классический пример из византийского богословия — историю с одной только изменённой «йотой», внесённой арианами в термин «единосущный» (греческое «омоусиос») и превратившей его в «подобосущный» (греческое «омиусиос»). Это искажало учение святого Афанасия Александрийского, закреплённое авторитетом Первого Никейского собора, о соотношении сущности Отца и Сына. Именно поэтому Вселенские соборы запретили под страхом анафемы любые, даже самые незначительные перемены в Символе веры.

6. В никоновских книгах было изменено само написание имени Христа: вместо прежнего Исус, встречающегося до сих пор и у других славянских народов, было введено Иисус, причём единственно правильной была объявлена исключительно вторая форма, что возводилось новообрядческими богословами в догмат. Так, по кощунственному толкованию митрополита Димитрия Ростовского, дореформенное написание имени «Исус» в переводе якобы означает «равноухий», «чудовищное и ничего не значащее»[12].

7. Была изменена форма Исусовой молитвы, имеющей согласно православному учению особую мистическую силу. Вместо слов «Господи, Исусе Христе, Сыне Божии, помилуй мя грешнаго» реформаторы постановили читать «Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй мя грешнаго». Исусова молитва в её дониконовском варианте считалась молитвой вселенской (универсальной) и вечной как основанная на евангельских текстах, как первое апостольское исповедание, на котором Исус Христос создал Свою Церковь[13]. Она постепенно вошла во всеобщее употребление и даже в Устав церковный. Указания на неё есть у святых Ефрема и Исаака Сирина, святого Исихия, святых Варсонофия и Иоанна, святого Иоанна Лествичника. Святитель Иоанн Златоустый говорит о ней так: «Умоляю вас, братие, никогда не нарушайте и не презирайте молитвы сей». Однако реформаторы выбросили эту молитву из всех богослужебных книг и под угрозой анафем воспретили её произносить «в церковном пении и в общих собраниях». Её стали называть потом «раскольнической».

[1] Цит. по: Бурышкин П.А. Москва купеческая. М., 1991. С. 200.

[2] Большинство имён и названий приведены в книге так, как это принято в старообрядческой среде. (Прим. ред.)

[3] Там же. С. 92.

[4] Рябушинский В.П. Старообрядчество и русское религиозное чувство. М., 2010. С. 51.

[5] Там же. С. 63.

[6] Щапов А.П. Сочинения: Исторические очерки народного миросозерцания и суеверия. СПб., 1906. T.1. С. 479.

[7] См.: Ульянов И.М. Страна Помория. Петрозаводск, 1984.

[8] Бицадзе Н.В. Храмы неорусского стиля: идеи, проблемы, заказчики. М., 2009. С. 158.

[9] Слово «реформация» (а не просто «реформы») более уместно по отношению к событиям середины XVII века, поскольку речь шла именно о нововведениях и радикальном переустройстве всей Русской Православной Церкви, а не просто о каких-то маловажных «исправлениях». И в этом смысле реформация, начатая Алексеем Михайловичем и Никоном, и ее результаты имеют ряд близких параллелей с протестантским движением Реформации в Европе, особенно с теми странами, где реформация проводилась также «сверху».

[10] Шахов М.О. Старообрядческое мировоззрение: Религиозно-философские основы и социальная позиция. М., 2002. С. 87.

[11] Сборник. БАН. Собрание Дружинина. № 162. Л. 32–33.

[12] Димитрий Ростовский (Туптало). Розыск о раскольнической брынской вере. 5-е изд. М., 1855. С. 46.

[13] «Пришед же Исус во страны Кесарии Филипповы, вопрошаше ученики Своя, глаголя: кого Мя глаголют человецы суща Сына Человеческаго? Они же реша: ови убо Иоанна Крестителя, инии же Илию, друзии же Иеремию, или единаго от пророк. Глагола им Исус: вы же кого Мя глаголете быти? Отвещав же Симон Петр, рече: Ты еси Христос Сын Бога Живаго. И отвещав Исус, рече ему: блажен еси Симоне, вар Иона, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец Мой, Иже на небесех. И Аз же тебе глаголю: яко ты еси Петр, и на сем камени созижду Церковь Мою, и врата адова не удолеют ей» (Мф. 16,13–18).