Любой иностранец, которому доводилось задавать вопросы или хотя бы в мягкой форме высказаться критически по поводу советского образа жизни или советского правительства, неизбежно наталкивался на эту лояльность по отношению к своему клану. Что бы русские в глубине души ни думали, они смыкают свои ряды и защищают свою нацию перед чужаками. И речь идет вовсе не о попугайском повторении лозунгов официальной пропаганды; я слышал, как даже диссиденты мгновенно меняли свою позицию, когда иностранец позволял себе критически высказаться об их стране, пусть его суждения и совпадали с их собственными. Национальная гордость перед лицом иностранцев — это невероятно сильное чувство. Редактор одного журнала говорил мне, что я ошибаюсь, если думаю, что русских надо натаскивать в том, как следует говорить с иностранцами. Даже без всякого наущения, по его словам, рядовые люди преувеличивают стандарты своей жизни в разговоре с иностранцами, посетившими их дома или предприятия. «Это естественно, — сказал он. — Люди думают так: «Мы — русские. И не должны ударить в грязь лицом перед иностранцами. Мы должны показать им, особенно американцам, что живем хорошо». Здесь срабатывает инстинктивный, подобный племенному, рефлекс лояльности. Потому что точно так же, как в своих личных отношениях русские проводят четкую грань между тесным кругом избранных друзей, которым можно доверять, и всеми, кто находится вне этого круга, в своих национальных проявлениях, они резко отделяют свой клан, свою нацию от всех прочих. Слова «наш» и «чужой» постоянно встречаются и в пропагандистских лозунгах, и в частных беседах. Эти слова являются определяющими при разделении людей на друзей и врагов и при выборе соответствующей позиции, потому что русские мыслят только двумя категориями: «за» и «против». В них глубоко въелось скептическое отношение к тем, кто придерживается нейтралитета. «Он — наш человек» или, наоборот; «Он — чужак» — этого достаточно для оценки человека.
Та молодая женщина, которая трепетала от одного звука слова «Родина», вспоминала, в какое негодование она, еще будучи подростком, приходила каждый раз, когда слышала недоброжелательные передачи о России, транслировавшиеся западными радиостанциями. «Когда я слушала «Голос Америки», я знала: все, что они говорят о России, — правда, чистая правда, и все же это бесило меня, — рассказывала она. — Слушать такое от посторонних — в этом было что-то оскорбительное. Казалось, иностранцы насмехаются над нами. Их передачи вызывали у меня гнев не столько против нашей системы, сколько против «Голоса Америки». Эти чувства возмущения по отношению к чужакам искусно подогреваются в наши дни наиболее опытными советскими пропагандистами. Юрий Жуков, обозреватель «Правды» и комментатор телевидения, в конце 1974 г. призывал советских телезрителей не доверять передачам западных радиостанций на русском языке с их хитрой тактикой и говорил об этом в выражениях, точно рассчитанных на пробуждение патриотических чувств: «В наш светлый чистый советский дом пробрался чужой; он пользуется нашим языком, чтобы сеять ложь и клевету».
Бескрайность просторов России и ее изолированное в течение долгих веков континентальное положение привели к тому, что многие русские сегодня наделены изрядной долей морального шовинизма. В какой-то степени здесь имеет место привязанность к своей этнической группе в чистом виде. Как и другие крупные нации (китайцы, американцы), русские считают, что мир вращается вокруг их страны, и мерят всех прочих своей меркой. У русских есть старинная поговорка о том, что каждый смотрит на мир со своей колокольни, но они уверены, что русская колокольня — самая высокая. Это ощущение морального превосходства возникло после того, как Россия унаследовала от Византии православие. При царях в России стали считать Москву «третьим Римом», оплотом истинной христианской религии после падения Византии. Эта исторически сложившаяся традиция считать свою нацию наилучшей и вера в свою миссию была увековечена и усилена в результате большевистской революции, которую русские расценивают как самое значительное событие XX века. Согласно мессианской идеологии марксизма-ленинизма, Москва не только была провозглашена Новым Иерусалимом, но и было объявлено, что она — единственный законный выразитель идей коммунизма, которому революционеры всего мира должны принести присягу на верность и послушание.
Таким образом, Россия избежала того духовного пессимизма, который поразил культуру Запада. Русские в принципе сохранили непоколебимую веру в правильность своего образа жизни, хотя причин для этого у них было меньше, чем у некоторых других стран. Они ворчат по поводу нехватки товаров, высоких цен или коррупции; в душе они, может быть, и не возражали бы против каких-нибудь поверхностных реформ, но им незнакомы муки неверия в свои силы, стремление с пеной у рта осуждать свою страну или приступы отчаяния, которые терзали американцев и жителей других западных стран в последние годы. В доказательство приведу такой пример: один пожилой русский рассказывал мне, что советские ветераны войны просто не в состоянии были постичь, как могли молодые американские воины швырнуть в Конгрессе свои награды, выражая этим протест против войны во Вьетнаме; и неважно, что эти советские ветераны сами осуждали американскую интервенцию во Вьетнаме. Они расценивали поступок американцев как оскорбление, брошенное в лицо не только правительству, но и нации. «Русские с их животрепещущим патриотизмом не могли этого одобрить,» — сказал мой собеседник. В сущности, очень немногие русские вообще задумываются над вопросами: не лучше ли другой путь, не стоит ли до основания изменить существующую систему, подобно тому, как человек не задает себе вопроса, не сменить ли ему родителей. Матушка-Русь для них — незыблемая скала, якорь спасения. По-видимому, русским — я не говорю об инакомыслящих — редко приходит в голову, что их страна не столь уж добродетельна или что на ней лежит вина за преступления против нравственности. Чувство непогрешимости родины в них так же непоколебимо в наши дни, как это было в Америке до трагической агонии во Вьетнаме, которая вызвала у некоторых людей чувство национальной вины и понимание того, что их нация может быть способна на зло.
Я подозреваю, что стремление уберечь народ от подобных чувств и является одной из причин, по которым советские руководители придают такое огромное значение не только тому, чтобы затушевать правду о сталинских чистках, но и предотвратить признание, что в этих кровавых репрессиях принимали участие миллионы. Потому что если «красный террор» и мог быть организован по приказу одного человека, как, например, гитлеровская акция уничтожения евреев, то проводили его в жизнь тысячи и тысячи, посылавшие на муки и своих друзей, и своих соперников. Вот эта-то возможность ощущения национальной вины и превращает разоблачение Хрущевым сталинских чисток не только в сенсацию, но и в экстраординарный политический акт, чреватый появлением опасных, неуправляемых эмоций в народе, бесспорно, опасных и для самого Хрущева, хотя он и считал в то время, что совершил ловкий тактический маневр. Именно поэтому Солженицын является столь взрывоопасным для России писателем, особенно как автор книги «Архипелаг ГУЛАГ». Эта книга и первые произведения писателя о лагерях ставят русского читателя лицом к лицу со злом, которое совершил он или его родители, или его соотечественники. Инстинктивно режим чувствует, что понимание этого следует подавлять, и не только потому, что оно ставит коммунистическую партию перед необходимостью принять на себя ответственность и перед риском ослабления власти партии, но и потому, что может привести весь народ к осознанию того, что нация способна на прегрешения против нравственности, а это может ослабить национальный патриотизм, являющийся в наше время одним из важнейших оплотов режима.
Наблюдается парадокс: несмотря на то, что русские уверены в моральном превосходстве своей нации, большая часть трескучего хвастовства советской прессы о том, что Советскому Союзу принадлежат самые первые, самые грандиозные и самые лучшие свершения во всех мыслимых областях, направлена, по-видимому, на компенсацию глубоко укоренившегося чувства национальной неполноценности по сравнению с Западом в области науки, техники и экономики и в современных практических достижениях. Это Сталин сделал фетишем безмерно раздуваемое превосходство русских во всех областях, несмотря на то, что сам же откровенно говорил об отставании России и о стремлении это отставание преодолеть. В его время шовинистическое преувеличение русских достижений доходило до смешного; в энциклопедиях писали, что радио изобрел Александр Попов, а не Маркони, что честь изобретения электрической лампочки принадлежит не Томасу Эдисону, а Александру Лодыгину, что Иван Ползунов построил первый паровоз на 21 год раньше, чем Джемс Уатт, а Александр Можайский, запустив в небеса свой первый самолет, оставил далеко позади братьев Райт. После смерти Сталина такая официальная политика провозглашения приоритета России во всех областях несколько пошла на убыль. Но традиция осталась и до сегодняшнего дня, о чем свидетельствуют многие публикации. Горожане — представители интеллигентных профессий, с их снобистским предпочтением всего западного, нередко подшучивают над таким вопиющим шовинизмом и саркастически острят: «Россия — родина слонов». Но во всех слоях советского общества весьма живуче сильное, традиционно русское убеждение, что «наше — лучше». Эта фраза часто проскальзывает в разговорах, и нередко без особой надобности. Как-то вечером, поднимаясь в лифте гостиницы «Интурист» на большой международный прием, я слышал разговор двух женщин средних лет, восхищавшихся вечерними туалетами некоторых молодых советских женщин, приехавших на этот прием. Хотя одеты они были не так элегантно, как некоторые иностранные гостьи, поднимавшиеся в том же лифте, эти две женщины, преисполненные гордости, раскудахтались: «Разве наши девушки — не прелесть?» — с умилением проговорила одна. «Конечно, наши лучше всех», — откликнулась ее собеседница стереотипной фразой. О том, насколько автоматически высказывают консервативно мыслящие официальные лица и рядовые граждане эту мысль — идет ли речь о девочках, о плотинах, о завоеваниях космоса, о тракторах или о хоккейных командах, — свидетельствует успех анекдота, рассказываемого более космополитически настроенными молодыми людьми, о партийном деятеле, жена которого обнаружила, что у мужа есть любовница-балерина. Жена настояла на том, чтобы пойти в Большой театр и посмотреть на свою соперницу. Только успели они усесться в ложе вместе с другими высокопоставленными лицами, как занавес поднялся и на сцену выпорхнула изящная девушка-лебедь. Жена подтолкнула мужа и спросила: «Это она?» «Нет, — ответил он, — это любовница Петрова». «Хорошо, — сказала жена, — а то у нее слишком тонкие ноги». Немного погодя жена указала на другую украшенную перьями балерину и обратила к мужу вопрошающий взгляд. «Нет, — ответил муж, — это любовница Иванова». «Хорошо, — сказала жена, — у нее некрасивое лицо». Наконец, муж указал на балерину, стоявшую в глубине сцены. Жена оглядела молодую танцовщицу и с самодовольной улыбкой откинулась в кресле, успокоенно воскликнув: «Наша — лучше».
Это национальное самоуважение независимо от обстоятельств усиливается чувством викторианской гордости за мощь и достижения Советского Союза. Володя, молодой человек, делающий партийную карьеру, выразил это в форме шовинистического высокомерия по отношению к немцам и другим нациям, зависящим от советского газа и нефти. Мой друг, английский дипломат, часто бывавший в Восточной Германии и время от времени беседовавший там с русскими солдатами, пришел к выводу, что они завидуют уровню жизни немцев, но тем не менее чувствуют свое превосходство над ними, словно ощущение себя частицей мощи Москвы компенсирует все. Лишь ничтожная горстка инакомыслящих вышла на Красную площадь с протестом против советского вторжения в Чехословакию. Они были арестованы раньше, чем сумели развернуть свои транспаранты. Намеки на неодобрение советской политики со стороны некоторых занимающих хорошее положение представителей интеллигентных профессий содержатся в повести Натальи Баранской «Неделя как неделя», героиня которой предлагает мужу обсуждать такие серьезные проблемы, как «Вьетнам и Чехословакия». Прозорливые интеллигентные советские читатели поняли это как ловко замаскированную попытку диссидента поставить знак равенства между вторжением СССР в Чехословакию и Америки — во Вьетнам. Но на основном фоне безразличия народных масс к вторжению в Чехословакию наблюдалась и явная гордость многих за то, что Советский Союз продемонстрировал свою мощь (подобно тому, как в XIX веке англичане гордились способностью Англии сохранять свое положение империи), потому что сила — это один из атрибутов сверхдержавы. Один мой знакомый русский писатель отдыхал в Сочи в августе 1968 г., когда о советском вторжении в Чехословакию советские граждане начали узнавать из передач западных радиостанций. «Вокруг меня люди были счастливы тем, что произошло, — вспоминал он. — «Наконец-то, — говорили они, — наши войска вошли в Чехословакию. Давно пора было. Теперь надо идти дальше и проделать то же самое в Румынии». Эти люди были рады, что Россия применила свою силу, к которой они относятся с большим уважением. Им нравится, когда Россия демонстрирует мощь». Геннадий, совхозный бухгалтер, говорил, что тоже ощущали руководители и рабочие его совхоза: «Они поверили гигантской и грубой лжи, будто Советский Союз вошел в Чехословакию, чтобы защитить тамошний народ, — сказал он. — Для них это (интервенция) — еще одна причина гордиться своей нацией». Другой мой приятель, молодой научный работник, философствовавший по поводу националистического пыла, вспоминал, как он лежал в больнице в одной палате с шофером, который в период вторжения в Чехословакию был водителем танка, прошедшего по Праге. У моего приятеля сложилось мнение, что шофер этот был в общем-то славный парень, но в своем патриотизме был так же слеп и жесток, как американские солдаты в Малайзии. Шофер рассказывал научному работнику, как он и его товарищи убивали чехов и словаков за малейшее проявление того, что им казалось сопротивлением. Стоило местному жителю появиться на крыше дома и показаться подозрительным экипажу танка, «мы наводили на дом пушку и сносили крышу», — рассказывал шофер. Научный работник, в душе не одобрявший интервенцию, высказал несколько неодобрительных замечаний по поводу бессмысленных убийств, но шофер, охваченный своим квасным патриотизмом, попросту отмел эти замечания. По его словам, он не испытывал никаких угрызений совести: «Ведь они же все фашисты».
В русском народе стремление к миру так же сильно, как и в американском. Однако официальная пропаганда, связанная с темой войны, воспевающая мужество и готовность дать отпор врагу, развернута гораздо шире, чем на Западе. Из-за того, что произошло во Вьетнаме, проблема войны вызывает крайне противоречивые мнения в американском народе, тогда как в Советском Союзе она является неоспоримым объединяющим фактором, служащим для оправдания многих сторон современной политики.
Даже в эпоху разрядки, как противоядие от нее, советское руководство достаточно сознательно черпает из источника, именуемого «Вторая мировая война», поэтому патриотические чувства советских людей никогда не угасают. Неудивительно, например, что многие писатели, которые оказались самыми прыткими в «разоблачении» диссидентов типа Сахарова и Солженицына или в предостережениях по поводу опасности просачивания западной идеологии, подписывали свои письма об этом как ветераны войны. Кинофильмы о шпионах или военные мемуары довольно часто утверждают или косвенно дают понять, что Западу, даже когда он выступает как военный союзник, доверять нельзя. Постоянное изображение России как осажденной врагами крепости служит замаскированным оправданием необходимости по-прежнему призывать молодежь в армию, преподавать военное дело в средних школах, идти на большие военные расходы и требовать от советского человека постоянных жертв, потому что якобы в Америке, ФРГ и других капиталистических странах экономика держится на военной промышленности, которая никогда не позволит сократить расходы на оборону.
Для большинства американцев Вторая мировая война — далекая и ничего не значащая абстракция, чуть ли не глава из древней истории, пьеса, сыгранная на другой сцене. У нас, как у нации, не сохранилась, не вошла в плоть и кровь память о ней, несущая боль и душевные муки европейцам. Мы не можем постичь, какие чувства по отношению к немцам носят в своем сердце французы, поляки или русские, мы не можем прочувствовать эмоциональную силу воздействия военных историй на нынешнее умонастроение этих народов. Наши отношения с Германией определились новой эрой, новыми торговыми связями, новой дипломатией. Американец может, пожалуй, дождливым вечером вытащить альбом с газетными вырезками времен войны или военные медали. Время от времени может появиться новая книга о Потсдаме или фильм о вторжении в Нормандию, но непосредственное ощущение войны ушло. Корея и Вьетнам вытравили из памяти Вторую мировую войну и уменьшили ее значение как элемента национального опыта и фактора современной политики. В этом плане контраст с Россией как нельзя более впечатляющ и несомненен. Отношение к войне у них просто мистическое. В ресторанах или гостиницах, поездах или самолетах совершенно чужие люди могут вдруг, перебивая друг друга, начать рассказывать военные истории, если они обнаруживают, что были сержантами или медсестрами, полковниками или корреспондентами на одном и том же фронте или проходили либо проезжали через один и тот же город или железнодорожный узел во время одних и тех же боев. Те, кто был в ту пору ребенком, с мрачным удовлетворением вспоминают, как выжили они, долгие годы питаясь скудным хлебным пайком в эвакуации — в Ташкенте, в Куйбышеве, на Урале или другом захолустье, вдалеке от родителей, когда гитлеровские армии окружили Ленинград или угрожали Москве. Русские любят принимать участие в ежегодных встречах бывших однополчан, потому что в отличие от политических митингов такие встречи затрагивают настоящие чувства. Само выражение «на фронте» и сегодня, спустя три десятилетия после войны, имеет почти религиозное звучание, и ветераны любят, появляясь на людях, при любом удобном случае надевать свои военные награды. Создается впечатление, что русские буквально понимают лозунг: «Никто не забыт и ничто не забыто». Каждого человека с Запада, приезжающего в Советский Союз, не могут не поразить постоянные перепевы военной темы, рассказы об уничтожении миллионов людей, оправдание войной того факта, что Россия с экономической точки зрения отстает от Запада; иностранца не покидает ощущение, что для советского народа война кончилась только вчера.
Когда вы подъезжаете к Москве по шоссе, ведущему из Шереметьевского аэропорта, вы видите на своем пути памятник, изображающий гигантские противотанковые заграждения — три крестовины, установленные на самых подступах к столице, куда подошли наступающие немцы и откуда русские погнали их вспять. В Одессе экскурсантов водят в катакомбы, где прятались партизаны во время оккупации города немцами и румынами (поскольку Румыния теперь — коммунистическая страна, экскурсоводы соответственно забывают упомянуть, что в прошлом румыны были врагами). В Литве печальная статуя Матери воплощает скорбь маленькой нации, оказавшейся под страшным перекрестным огнем двух мощных армий.
Президент Никсон дважды был в Советском Союзе; и оба раза ему показывали военные мемориалы: первый раз президента возили в Ленинграде на Пискаревское кладбище с его километрами могил, трагически напоминавших о том, какая ужасная цена была заплачена за то, чтобы выдержать 900-дневную осаду города; во второй раз, два года спустя, Никсона возили в Белоруссию, в деревню Хатынь, где построен мемориал с бронзовой статуей мужчины, нежно прижимающего к себе умирающего сына, — напоминание об уничтожении деревни, где нацисты заживо сожгли 149 человек, заподозрив их в помощи партизанам. И так — повсюду. В Европейской части России, на Украине, в Белоруссии или в Прибалтийских республиках вы практически не встретите ни одного города, ни одной деревни, где не было бы своего военного мемориала или пирамидок на могилах, или вечного огня в честь павших на войне. В таких местах, как Северный Кавказ, где нацисты захватили вершину Эльбруса и рвались к нефтяному городу Баку, военный мемориал рассчитан на напоминание о многонациональном составе защитников района — о солидарности русских, украинцев, армян, грузин, карачаев и черкесов. Даже в гостинице для горнолыжников есть специальная комната — военный мемориальный музей. Я также очень хорошо помню и другую экспозицию подобного рода — в древнем городе Пскове. В музее истории мы с Энн, осматривая коллекцию икон, серебряных чаш и кубков царских времен, неожиданно попали в зал с панорамой битвы за Псков в 1944 г., с трофейным немецким оружием, с портретами местных героев, выставкой их наград и пожелтевшими фотографиями, изображавшими казнь через повешение пяти партизан немецкими солдатами. Два человека раскачивались на виселице, а трех остальных подводили к ней. Другая ужасная сцена изображала расстрел десяти человек в простой крестьянской одежде на городской площади, перед лицом женщин и детей, согнанных наблюдать экзекуцию. В стремлении не дать зажить ранам войны было что-то мазохистское.
Нет ни малейшего признака, что эта традиция идет на убыль, — ведь концентрация внимания на военных воспоминаниях не только усиливает патриотические чувства, но и поддерживает ощущение необходимости и сегодня быть бдительными и готовыми к бою. Поразительно, что празднование в 1975 г. 30-летия победы союзных сил над Германией сопровождалось гораздо более шумной пропагандой в прессе, по мнению западных экспертов, чем празднование 20- и 25-летия военной победы в Европе, соответственно в 1965 и 1970 гг. Связь между военной пропагандой и современными событиями подчас не вызывает сомнений. В 1972 г., после первой встречи в верхах Никсон—Брежнев, группа американских студентов совершила путешествие по Советскому Союзу. Когда они находились в студенческом лагере под Орлом, в Центральной России, им, согласно программе, показали кинофильм на открытом воздухе. Это был одночасовой военный документальный фильм, состоящий из отрывков кинохроники о бомбардировке Северного Вьетнама американскими реактивными самолетами, об израильских воздушных атаках на арабов, о нападении нацистов на Советский Союз во время Второй мировой войны и о нескольких танковых боях военного времени. Позднее один из американских студентов с содроганием рассказывал: «Было ощущение, словно война кончилась только вчера. Почему они не могут оставить эту тему в покое?».
Культурная жизнь в Советском Союзе также насыщена военной темой, однако тема эта почти всегда окрашена в героические тона, а не в тона крови и страданий. «Они не хотят вырастить нацию пацифистов», — объяснил мне один русский студент. Такие военные термины, как «мобилизовать резервы», «стоять на вахте» (трудовой), стали стандартными в повседневном производственном лексиконе, а война по-прежнему остается наиболее популярной темой книг и кинофильмов, оставляющей далеко позади все другие темы. Некоторые произведения насыщены откровенным шовинизмом; другие сделаны тоньше и интереснее, поскольку их авторы пришли к выводу, что могут с выгодой воспользоваться столь священной с политической точки зрения темой как война, чтобы позволить себе некоторые творческие эксперименты. Белорусский писатель Василь Быков снискал себе популярность у читателей психологическими повестями о партизанах. Некоторые из его героев сломались и пошли на сотрудничество с врагом, другие достойно встречали смерть. Константин Симонов, бывший военный корреспондент газеты «Красная Звезда», органа Вооруженных Сил, стал фактически самым знаменитым советским писателем благодаря своим дневникам и романам, в которых батальные сцены и широкие картины крупных стратегических операций перемежаются полудокументальным описанием военных вождей. Авангардный Театр на Таганке поставил пьесу «А зори здесь тихие…» — по-настоящему волнующий, прекрасно сделанный спектакль о нескольких русских женщинах, погибших от рук немцев в лесу близ советско-финской границы. Другие произведения посвящены описанию встреч ветеранов войны, проблемам женщин в тылу, в том числе падению молодой женщины, нарушившей верность погибающему на фронте мужу. Расплывчатый роман Ивана Стаднюка «Война», разжигающий ура-патриотические чувства, дает самый положительный за последние годы портрет Сталина. В «Горячем снеге» Юрия Бондарева, где рассказывается о героической обороне Сталинграда, читатели также встречаются с приукрашенным образом Сталина. Один из героев «Горячего снега» думает о том, что Сталин — это человек, чей облик врезался в его память более прочно и более неизгладимо, чем образы покойных отца и матери. Самым грандиозным из кинофильмов на военную тему за время моего пребывания в Советском Союзе была пятисерийная эпопея «Освобождение», перед которой «Унесенные ветром» кажется жалким короткометражным фильмом. Фильм полностью обходит молчанием первые военные годы, когда Сталин впал в панику и русские непрерывно отступали, а рассказывает о той части войны, когда Красная Армия начала побеждать, и вплоть до захвата Рейхстага в Берлине. Каждый год появляется так много литературных произведений и кинофильмов о войне, что невозможно перечислить имена даже самых выдающихся их авторов. Достаточно сказать, что каждый сезон книги о войне обязательно попадают в число бестселлеров и что для советского киноэкрана военная тема более важна, чем вестерны для Голливуда.
Кинофильмы и романы о шпионах — еще один излюбленный жанр русских: в то время как во всех странах мира разведывательная служба подвергается нападкам, в СССР шпион по-прежнему остается национальным героем. Здесь не принято изображать легкомысленные пародийные истории типа подвигов Джеймса Бонда. В конце 1974 г., когда американская пресса взяла в оборот Центральное разведывательное управление за его действия в Чили, советская пресса была полна несмолкающих дифирамбов советскому «супершпиону» Рихарду Зорге, который, играя роль нацистского корреспондента в Токио, заранее сообщил Кремлю о дате вторжения нацистов в Польшу и о гитлеровских планах нападения на Советский Союз. Однако то обстоятельство, что Сталин все же проигнорировал предупреждения Зорге, постоянно замалчивалось. В период, когда ЦРУ получало тумаки за то, что вело слежку за частными лицами, в «Новом мире», наиболее либеральном из советских ежемесячных журналов, появился героический роман о деятельности армейской контрразведки «Смерш» («Смерть шпионам»), о ее борьбе с польскими партизанами-националистами, воевавшими с нацистами в 1944 г. Роману предшествует посвящение: «Тем немногим, кому обязаны очень многие». Если вы хотите представить себе, что это за произведение, вообразите, что в Америке в журнале «Нью-Йоркер» появился роман с продолжением, воспевающий благородство Аллена Даллеса и Ричарда Холмса. Героями двух самых популярных за последние годы советских многосерийных телевизионных фильмов — «Семнадцать мгновений весны» и «Щит и меч» — являются советские шпионы высокого класса, проникшие в верхние слои нацистской иерархии. Создателей этих фильмов мало заботило, каково их влияние на политику разрядки. Однако в 1974 г., когда по финскому телевидению была показана грубоватая американская музыкальная комедия 1957 г. «Шелковые чулки» о советских агентах в Париже, советское посольство выразило энергичный протест.
В России любой вид искусства включает программы, рассчитанные на возбуждение патриотических чувств. Одним из наиболее впечатляющих номеров Ансамбля народного танца, руководимого Моисеевым, является блестящий характерный танец под названием «Партизаны». Танцоры одеты в широкие развевающиеся черные казацкие бурки, делающие их похожими на зловещих ястребов или воронов. Сначала появляется первый всадник-партизан, затем второй, потом целая вереница их в быстром и одновременно плавном движении проносится по сцене; ноги танцоров скрыты под длинными бурками; создается блестящая иллюзия, словно люди скачут верхом в темной ночи. И вдруг танцоры распахивают свое воронье оперение, обнаруживая скрытые под ним костюмы людей разных национальностей и профессий: юноши, девушки-партизанки, крепыши-славяне, похожие на немцев жители Прибалтики, напоминающие эскимосов якуты, жители Средней Азии, железнодорожные рабочие, солдаты, парашютисты, матросы. Танец превращается в убедительную демонстрацию героического единства и солидарности всех советских народов, и поставлен этот танец великолепно. Короче говоря, здесь и активная пропаганда военных подвигов, и артистический блеск. Советская публика любит этот номер, и он с большим успехом демонстрировался во многих странах мира.
Лишь немногим русским старше 35 лет нужен специальный толчок, чтобы начать вспоминать о войне. Я слышал массу историй о тяжелых испытаниях, выпавших в военные годы на долю отдельных людей; но вот однажды я оказался в комнате, где было полно народу и где худощавый, темпераментный человек, художник, ударился в юмористические воспоминания о своих военных годах, когда он служил авиационным механиком. Он рассказывал, как каждый стремился раздобыть хоть какое-нибудь спиртное, чтобы заглушить боль, холод, страх. Одним из наиболее часто применяемых способов был слив рабочей жидкости из амортизаторов шасси самолета, после чего эту смесь масла и спирта пропускали через фильтр противогаза. Это был медленный и трудоемкий процесс, но напиток получался вполне сносным. «Конечно, — добавил рассказчик, — самолет из-за этого кренился на сторону».
Была у меня и другая встреча — с экскурсоводом по Кавказу. Этот человек оказался более терпимым по отношению к немцам, чем большинство русских, потому что несколько немецких солдат спасли его от казни. В годы войны, будучи в ту пору подростком, он оказался на оккупированной территории. Его отправили на принудительные работы, и однажды он уронил телефонный столб на плечо немецкого сержанта. Разгневанный сержант приказал мальчишке отойти к ближайшим кустам и расстегнул кобуру пистолета. Но солдаты, поняв, что тот собирается сделать, закричали: «Вилли, мы знаем, ты — псих, но не делай этого; это ужасно». Дважды сержант пытался вытащить пистолет, но остальные его удерживали. Наконец, по словам русского: «Сержант дал мне какого пинка, что я отлетел метров на пять. Этим все и кончилось. Вот что дает мне право утверждать, что и среди немцев попадались люди. Они спасли мне жизнь». Этот человек был снисходительнее большинства.
В Мурманске морской биолог, потерявший на войне отца, дядю и еще семерых своих родственников, с трудом выносил все, что касалось политики разрядки между СССР и Западной Германией. «Я знаю, миру нужен мир, — нехотя проговорил он, — но немцев я ненавижу». В частных беседах и другие люди высказывали мнение, что Брежнев зашел слишком далеко, что он слишком доверяет Вилли Брандту и немцам. В Самарканде мне довелось на себе ощутить, с какой острой враждебностью до сих пор в народе относятся к немцам. Когда в одном из магазинов я спросил продавца, сколько стоят узбекские тюбетейки, он отказался отвечать, приняв меня за немца. На мой повторный вопрос он огрызнулся: «Мы здесь немцев не обслуживаем». В Москве молодой немец, техник, который работал в качестве стажера на заводе в 250 км от Москвы (в сторону Ленинграда), рассказывал мне, как он был удручен окружавшей его атмосферой враждебности. «В душе русские не считают, что война закончилась, — сказал он. — Они думают так: «Немцы хотят убивать нас, а мы хотим убивать немцев». А я говорю им: «Да посмотрите же на меня. Я — немец, и я не хочу убивать вас. Война закончилась. Мы, в нашей части Германии, строим социализм». Этот молодой человек так боялся проявлений эмоций русских, что не осмеливался пойти выпить с товарищами по работе, несмотря на то, что приехал в Россию в соответствии с официальной учебно-производственной программой. Его очень расстраивало, что рабочие этого завода не делали различий между Восточной и Западной Германией. «Я целый день проспорил с ними, я рассказывал им, что в нашей части Германии живут их друзья, что мы строим социализм, — говорил он. — Но, по-моему, я их не убедил. Для них немцы это немцы. Они ненавидят нас всех».
И все же власти предержащие серьезно озабочены тем, что молодежи плохо передается эстафета патриотических чувств, свойственных поколению, пережившему войну. Издаются указы, критикуются фильмы, устраиваются встречи с писателями и все — с одной целью: с самого раннего возраста молодежи внушают, что она должна платить дань уважения тем, кто пал в войне. В моей памяти неизгладимо запечатлелись сцены, когда 11—12-летние дети, мальчики и девочки, стоят в почетном карауле у памятников павшим на войне. Я вспоминаю Одессу и памятник, возвышающийся над морем. Это было ветреным осенним днем; небо было сплошь покрыто тучами, ветер гнал по морю белые барашки, и четверо детей в форме юных пионеров — красные галстуки, белые рубашки, синие брюки или юбки — прямо и неподвижно, словно солдаты, стояли у четырех углов памятника. Я со своим экскурсоводом подошел как раз в момент смены караула. Мы остановились и стали наблюдать. Смена приближалась по длинной дорожке. Ребята ритмично размахивали руками, их мешенный шаг напоминал чеканную поступь солдат КГБ, стражей Мавзолея Ленина в Москве. Только похрустывание гравия в такт их шагам нарушало безмолвие. Дети были молчаливы, сосредоточены; чувствовалось, что они с полным сознанием выполняемого ими священного долга стоят в карауле во имя своей Отчизны. Такая церемония — явление того же порядка, что и настоящее военное обучение, проводимое в средних школах в общесоюзном масштабе, всеобщая воинская повинность для граждан, достигших 18 лет, и серьезно поставленное преподавание военных дисциплин в высших учебных заведениях, где студенты проходят обязательную программу подготовки офицеров запаса. Мы впервые столкнулись с этой сетью военной подготовки гражданского населения, когда наша 11-летняя дочь Лори приняла участие в игре «Зарница». Игра была организована на Ленинских горах для учеников 6 и 7 классов и проводилась под руководством военного инструктора школы, которую посещала Лори. Все это весьма напоминало бы игру в летнем детском лагере, состоящую в том, чтобы прятать и находить флаг, если бы не абсолютная серьезность, с какой здесь к этому относились. Придя домой, Лори рассказала нам, что всех участников игры (все это были дети в возрасте от 11 до 13 лет) военный инструктор в форме сначала муштровал, показывая, как маршировать, как делать повороты направо и налево. Дома, в нашей гостиной, Лори все это продемонстрировала. Детей разбили на две группы; тот, кто попал в первую, должен был пришить к рукаву синий лоскуток; тот, кто во вторую — зеленый. «Синие» получили задание рассыпаться среди холмов, наподобие партизан, а «зеленые» должны были ловить их, срывать с пойманных нашивки и уводить в плен. «Слишком долго играть мы не могли, потому что было очень холодно, — рассказывала Лори. — Земля была покрыта снегом. Меня поставили сторожить пленных, и я замерзла». Вся игра, включая муштру, длилась около четырех часов — и это после занятий в школе. Такая же игра проводится и в других школах. Для учеников более старших классов она усложняется: инструктор вводит в игру элементы боевой тактики. Играя в теннис неподалеку от Ленинских гор, я увидел детей, бегавших группами по лесу, — они играли в «Зарницу». Один знакомый американский студент рассказывал, что был просто потрясен, увидев такую сцену: группа студентов, одетых в темную форму моряков, не только захватила в плен своих «врагов», но и организовала церемонию их казни: «пленных партизан» выстроили вдоль стены и изображали их расстрел. Жертвы падали и «умирали» очень натурально.
Все это был — один из многих видов деятельности, убедившей меня в том, что граница между гражданской и военной жизнью, столь четкая на Западе, гораздо менее определенна в советском обществе. Программа общегосударственной физической подготовки называется «Готов к труду и обороне!» Телевизионная программа «А ну-ка, парни!» рассчитана на популяризацию среди молодежи различных военных навыков: организуются районные и общесоюзные соревнования по стрельбе в цель, по самообороне, по знанию советских законов, связанных с военной службой. Ребята в возрасте 14 лет могут вступить в Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту (ДОСААФ) — организацию, в которую привлекают с целью воспитания граждан «в духе постоянной готовности к защите интересов социалистического отечества». В Америке нет аналога такой организации. Она сочетает функции клубов «4-Н», бой-скаутов, общества молодых людей-христиан и таких организаций, как «Гражданская оборона», «Американский легион» и «Национальная гвардия». ДОСААФ имеет отделения по всей стране: в колхозах, на промышленных предприятиях, в институтах, городских микрорайонах. Это — мощный аппарат. Как я с удивлением узнал, на одной из лекций, которую проводил советский офицер, он раскрыл такую цифру: ДОСААФ насчитывает 65 миллионов членов. В рамках этой организации проводится изучение военной истории и тактики, разрабатываются средства гражданской обороны, молодежь обучают водить и ремонтировать любые виды транспорта, обращаться с радиоприемниками и электрооборудованием, проводить их техническое обслуживание, конструировать и мастерить модели самолетов, прыгать с парашютом, стрелять. Эта организация, как написано в одном советском рекламном объявлении, знакомит с профессиями, имеющими «большое военное значение». В ее распоряжении есть клубы и школы водителей. Для любителей собак существует особая программа, в рамках которой желающие могут взять щенка определенной породы, пригодной для военных целей. Те, кто соглашается взять такую собаку и обучить ее всему необходимому, получают право на дополнительную жилплощадь. Для тех, кто избрал военную карьеру, в Советском Союзе имеется не менее 135 военных средних и высших учебных заведений, выпускающих младших офицеров. Для сравнения скажу, что в Соединенных Штатах — всего 10 таких школ. В масштабах всей страны молодежь впервые по-настоящему соприкасается с военным делом в девятом и десятом классах — двух последних классах обычной советской средней школы, — где мальчики и девочки в обязательном порядке дважды в неделю посещают уроки военного дела и гражданской обороны. Учебник по этому предмету, который дал мне русский приятель, открывается страницей, на которой черным по белому написано — абсолютно в духе холодной войны: «СССР миролюбивое государство… Нет таких преступлений, которых не совершили бы империалисты». В издании 1973 г. имеются четыре строки о разрядке напряженности в отношениях между Советским Союзом и Америкой, но строки эти теряются среди утверждений вроде: «США не отошли от своего агрессивного курса» или: «необходимость быть готовыми к войне стала более настоятельной в последние годы, потому что империалистические круги и, прежде всего, США, подогревают международную обстановку и не ослабляют опасности новой мировой войны». И такое учат во всех средних школах, по всей стране. Затем автор учебника быстро переходит к описанию советских вооруженных сил; приводятся инструкции по разборке оружия, бросанию гранат из окопов, стрельбе из положения лежа, устройству танковых ловушек и проведению маневров в полевых условиях. Каждое лето мальчики, учащиеся средних школ, едут в военные лагеря на срок от 5 дней до месяца. Они совершают длинные пешие переходы с рюкзаками, обучаются тактике ведения боя, строят подземные бомбоубежища и стреляют из оружия типа всемирно известного автомата «Калашников», которым пользуются террористы всех стран. «Аналогами лагерей по обучению американских солдат, таких, как «Форт Дикс» или «Форт Джексон» являются лагеря советской средней школы, — заметил в разговоре со мной военный атташе Американского посольства. — И оплачиваются они не Военным министерством, а Министерством просвещения».
По словам одного русского юноши, в конце 60-х годов во время полевых и классных занятий в летних лагерях неприятеля недвусмысленно называли американцами. Но в 70-х годах, в период разрядки, в некоторых лагерях стали избегать такой идентификации, хотя ребята прекрасно понимали, кого имеют в виду. Силуэты на мишенях, как рассказывал этот парень, представляли собой фигуры в цилиндрах, этом символе буржуазии, чтобы выработать у молодежи «правильный классовый (марксистский) подход». Другой долговязый юноша по секрету рассказал мне, что распорядок жизни в лагерях для школьников слишком напоминал режим настоящего военного лагеря. Так, в первый день был произведен обыск, чтобы удостовериться, не пронесли ли в лагерь спиртное или другую «контрабанду». «Кормили нас так ужасно, что я с трудом заставлял себя есть и все время был голоден», — жаловался он. Отец мальчика, убежденный пацифист, был очень рад, что сын вернулся из лагеря, растеряв романтические представления об армии. «Сначала я был недоволен тем, что он едет в лагерь, говорил отец. — Но сейчас думаю, что это пошло ему на пользу. Теперь эти мальчики имеют правильное представление об армии».
В результате, многие молодые люди прилагают отчаянные усилия, чтобы поступить в высшее учебное заведение — неважно в какое, лишь бы избежать обязательного двухгодичного прохождения военной службы и автоматически получить звание офицера запаса. — Однако и в университетах, и в институтах военные дисциплины поставлены гораздо серьезнее, чем преподаваемые по американской программе Службы подготовки офицеров резерва. Студенты, все, как один, проходят строевую подготовку, изучают воинские уставы и летом, перед выпускным курсом на два месяца отправляются в военные лагеря, но, кроме того, по законам Советской Армии для каждой гражданской профессии предусматривается соответствующий военный профиль. Так, из студентов филологических факультетов, как рассказал мне один молодой бородатый лингвист, готовят военных переводчиков. «Мы изучаем всю военную терминологию и номенклатуру американского оружия — ведь мы должны быть готовы на случай мобилизации», — сказал он. Студенты-биологи изучают мероприятия по сангигиене при ядерном нападении и проходят курсы военной паразитологии и военной микробиологии. Об этом рассказала мне студентка биологического факультета. Девушки-студентки Московского государственного университета, как и студентки любого другого учебного заведения, проходят тренировку в стрельбе наряду с юношами. «Наш инструктор приказал мне залечь с автоматом «Калашников» и показал, как им пользоваться», — с улыбкой рассказывала мне студентка-биолог, яркая блондинка с типично славянскими чертами лица, которые еще более подчеркивались узкими татарскими глазами. — Я выстрелила три раза, но даже не задела стены; моих пуль так и не нашли. Но полковнику я понравилась. И он поставил мне «удовлетворительно».
Время от времени интенсивная советская пропаганда, использующая темы Второй мировой войны, выступает в поддержку политики разрядки, особенно перед визитом в Советский Союз кого-либо из крупных лидеров Запада. Непосредственно перед приездом Никсона в 1972 г. соответствующий тон задал Евгений Евтушенко, написав «волнительную» поэму, посвященную встрече на Эльбе американских и советских армий и будившую счастливые воспоминания о сотрудничестве военных времен и о совместной победе над нацизмом. Не раз в личных беседах я слышал от людей средних лет теплые слова о людях с Запада, с которыми этим русским доводилось сотрудничать, обслуживая аэродромы, где приземлялись американские самолеты, либо во время работы в Мурманске, куда громадным потоком шли грузы, поставляемые с Запада по ленд-лизу. Но гораздо чаще советская пропаганда обходит молчанием эти акты сотрудничества и заостряет внимание на фактах, свидетельствующих о недоверии и конфликтах. В Мурманске, например, отцы города для проформы упоминают о сотрудничестве военных лет, но в местном краеведческом музее, во многих залах которого выставлены экспонаты, связанные с войной, советскому посетителю вряд ли удастся найти хоть малейшее упоминание о помощи союзников. В одном из залов с панорамными, во всю стену, фотографиями разрушений Мурманска нацистскими бомбардировщиками я нашел журнал «Харперс» с передовой статьей, написанной Девом Мерлоу, американским журналистом, прибывшим в Мурманск с морским транспортом союзников. В своей статье он описывает, как их транспорт преследовали немецкие подводные лодки и самолеты и какое облегчение испытали союзники, прибыв к месту назначения. Затем он переходит к описанию того тяжелого впечатления, которое произвели на них разрушения в Мурманске. Однако на русский язык переведена лишь часть статьи, где говорится о впечатлениях автора от Мурманска, но о том, как удалось каравану судов прорваться к Мурманску сквозь огонь, о том, в чем состояла помощь союзников и вообще, почему американцы оказались в Мурманске, не сказано в русском тексте ни слова. Из чистого любопытства я спросил преисполненную энтузиазма Елену Павлову, директора музея, знает ли она что-нибудь о количестве союзных судов или об объеме союзных поставок, прошедших через Мурманск. «Я никогда не сталкивалась с подобными данными за все годы моей работы здесь», — ответила она и посоветовала порыться в городской технической библиотеке, расположенной в красивом новом здании. Директор библиотеки Вера Попова, импозантная, делового вида дама с пышным бюстом, добрых два часа с гордостью водила нас по светлому современному зданию. Когда осмотр был закончен, я попросил у нее материалы о союзных транспортах. Не теряя самоуверенности, она отправила своих сотрудников на розыски. Через час или около того они вернулись с тоненькой брошюркой, в которой было сказано, что в 1942 г. 93 советских корабля доставляли в Мурманск товары, крайне важные для нужд войны, но о помощи англичан или американцев не говорилось ни слова. Дальнейшие поиски тоже ничего не дали к замешательству официально принимавшего меня Николая Беляева, редактора газеты «Полярная правда», местного органа Коммунистической партии, однако на следующий день Беляев с сияющим видом протянул мне книгу, где в одном отрывке упоминалось «об иностранных моряках, в дни войны направлявших свои суда к нашим берегам», но этот отрывок вовсе не имел целью рассказать о помощи союзников — о ней вообще не упоминалось. Зато там была фраза о восхищении иностранцев «подвигом экипажей советских пограничных катеров»: пограничники помогли потушить пожар на судах союзников. Были приведены названия двух-трех кораблей, но о том, из каких стран они прибыли и что вообще им понадобилось в Мурманске, не говорилось ничего. Такое неуклюжее замалчивание могло быть только намеренным: по-видимому, цензура специально вычеркивала упоминания о помощи Англии и Америки Советскому Союзу в войне и о том, что размеры этой помощи составляли 15 млрд. долларов. Это мое предположение впоследствии подтвердили два моих русских собеседника, один из которых был журналистом, а второй — директором киностудии. В результате такого замалчивания, как сказали эти люди, большинство русских полагает, что американская помощь во время войны сводилась лишь к поставкам тушенки. Директор киностудии считал, что поистине сенсацией прозвучало выступление по телевидению Юрия Жукова, комментатора «Правды», в котором он сказал, что американская помощь включала поставки самолетов, грузовиков, джипов, запасных частей и другого жизненно необходимого военного оборудования. «Впервые за много лет наши люди услышали такое о ленд-лизе, — сказал мой собеседник, — и я не помню, чтобы эту программу повторяли».
С точки зрения Кремля, полная и откровенная картина западной помощи Советам в ведении войны шла бы вразрез с советской пропагандой, утверждающей, что войну вел только один — советский — народ. По этой концепции дело представляется так, что война не носила всемирного характера и что Россия была ее центром, а все остальные страны — второстепенными участниками. Конечно, такое заблуждение свойственно всем нациям, но в России оно возведено в самую высокую степень стараниями цензуры. Сказать, что в момент острой нужды Москва вынуждена была обратиться к Западу за помощью, значило бы нанести болезненный удар по национальной гордости русских. Может быть, в некотором роде это — дань глубоко спрятанному в русской душе комплексу неполноценности, но такая информация замалчивалась всегда — шла ли речь о военной помощи, о помощи голодающим в начале 20-х годов, когда при Герберте Гувере был организован Совет американской помощи (кстати, в Большой советской энциклопедии сказано, что деятельность этого совета в основном служила прикрытием для диверсий и шпионажа), или о гигантских американских поставках в Россию в 1972 г. Воспоминания о войне никогда не вызывают у русских ассоциаций, связанных с союзническим сотрудничеством. Даже и сегодня они упрекают Запад за его поведение в войне. Из соображений идеологической солидарности они нередко преувеличивают значение скромных военных акций поляков, румын или венгров против нацистов и редко положительно оценивают вклад англичан, французов или американцев. Но помимо этой официальной линии в поддержку коммунистической солидарности, русские нередко говорят — и я сам это слышал, — что Запад нарочно оттягивал момент вторжения в Нормандию, чтобы дать возможность нацистам сконцентрировать все свои силы на русском фронте. Русские, причем очень многие, рассматривают это как преднамеренный акт предательства. Многие разделяют в этом отношении точку зрения Сталина, напрочь игнорируя тот факт, что пакт 1939–1941 гг. того же Сталина с Гитлером развязал немцам руки в первые годы войны: избавленные в этот период от необходимости воевать на втором — восточном фронте, — они бросили все силы на войну с Англией. Многие американцы не вспоминают об этом, когда их упрекают за Нормандию. Сам я обычно отвечал на эти упреки, что вряд ли мы хотели обескровить Россию, если тратили миллиарды долларов на поставки по ленд-лизу через Мурманск, а русские, как правило, возражают, уверяя, что американская помощь была ничтожной, — всего лишь тушенка. Это я слышал от чиновника Министерства иностранных дел, и от журналиста, занимающего высокий пост, т. е. от людей, которые по своему положению должны были бы быть лучше информированы, и от простых людей, которые могли действительно ничего не знать. От тех, кто располагал правильными сведениями и был готов признать, что Запад во время войны оказывал достаточно большую помощь, я обычно слышал такой ответ: «Но ведь эта помощь выражалась лишь в долларах, а мы платили кровью».
Когда речь заходит о войне. Восток бросает Западу еще один оскорбительный упрек: будто в последние месяцы войны союзники искали путей — при посредничестве жившего тогда в Швейцарии Аллена Даллеса — тайно, за спиной Москвы, заключить мир с Германией. Это утверждение (а многие ему верят) в какой-то степени определяет сегодняшний международный климат. Оно является центральной темой популярного многосерийного телевизионного детективного фильма «Семнадцать мгновений весны». Сюжет фильма — это фальсификация истории рада того, чтобы доказать двурушничество американцев. Советский шпион, красавец-мужчина по фамилии Штирлиц прокладывает себе путь на вершину гестаповской иерархии и обнаруживает заговор, организованный Генрихом Гиммлером, главой СС, и имеющий целью переговоры о заключении Германией сепаратного мира с Западом при посредничестве фельдмаршала Альберта Кессельринга, командующего силами СС в Италии. И только благодаря блестящим способностям Штирлица, а также хитрости и недоверчивости Сталина, который чувствовал, что «союзники ловчат», этот заговор удается блокировать. Хотя телевизионный фильм и повесть, по которой он сделан, были представлены советской публике как полностью «основанные на фактах», нигде в мире нет данных о том, что в составе командования СС Москва имела «супершпиона». Более того, чтобы превратить пресловутое предательство Запада в еще более позорный акт, автор повести и фильма, Юлиан Семенов, растянул истинную протяженность событий во времени; он представил историческую версию, противоречащую опубликованным дипломатическим документам. Согласно документам Государственного департамента о взаимоотношениях между Советским Союзом и Америкой во время войны, появившимся в печати в 1968 г., переговоры с немцами, проводившиеся по инициативе помощника Кессельринга, затрагивали возможность сдачи нацистских сил в Италии и только в Италии. Советскому правительству немедленно дали знать об этих переговорах через посла США в Москве Аверелла Гарримана и пригласили участвовать в них. Ни в одном документе не говорится о какой бы то ни было связи Гиммпера с этими переговорами или о каком-то более широком политическом соглашении, предусматривающем заключение мира с немцами. С другой стороны, документы свидетельствуют о почти параноическом нежелании Сталина признать, что приглашение принять участие в переговорах, сделанное американцами русским, продиктовано доброй волей, и об отказе Сталина, что впоследствии заставило президента Рузвельта с изумлением возражать сталинским обвинениям.
Советские руководители хорошо понимали, что показ многосерийного телевизионного фильма связан со щекотливыми проблемами и поэтому отложили его демонстрацию до возвращения Брежнева из поездки по Америке летом 1973 г. Этот фильм, как в техническом, так и в художественном отношении, намного превосходил лучшие телевизионные многосерийные фильмы, которые я видел в Советском Союзе. Фильм был настолько популярен, что осенью того же года его показали вторично, и политическое влияние фильма на аудиторию по всей стране было огромным. Вскоре после повторного показа «Семнадцати мгновений весны» я ехал из Москвы в Ленинград. Моими соседями по купе оказались оперный певец и армейский капитан. Оба, как выяснилось в разговоре, были глубоко убеждены в предательстве американцев незадолго до конца войны; мои ссылки на документы их не заинтересовали. «Хорошо, что Сталин раскрыл этот заговор, иначе нам бы не поздоровилось», — заявил оперный певец. «Это не очень-то приятно, но так оно и было, — настаивал капитан, и поколебать его тоже было невозможно. — У нас есть документальные доказательства этого. Конечно, в фильме многое — выдумка, но мы знаем, что проделывалось за нашей спиной».
XIII. СИБИРЬ
Небоскребы на вечной мерзлоте
Русские — любители холода. Они радуются началу зимы, когда снег, подобно волшебнику, преображает серый унылый облик таких городов, как Москва, и, припорашивая крыши и оконные карнизы свежим покровом белизны, которой им так недостает во все времена года, придает городу большую легкость и приветливость. После дождливой осени, траурной пеленой покрывавшей город, я сам обрадовался воцарению зимы с ее непродолжительной, но зато великолепной солнечной погодой, чудесным голубым небом и чистым, бодрящим холодом. Однако меня предупредили, что можно и ошибиться, преждевременно радуясь ее наступлению. В первый год пребывания в Москве меня удивил обильный снегопад в середине октября, когда выпало 25 см снега, и я написал репортаж о раннем наступлении зимы. Но шофер нашего бюро Иван Гусев сказал мне, что по крестьянской примете зима наступает лишь после третьего снегопада и что не стоит попадаться на удочку и верить первому ложному натиску зимы. Действительно, весь этот снег превратился в отвратительную грязь и исчез. То же произошло и после второго снегопада. Когда же снег выпал в третий раз, он стал накапливаться, уплотняться, и русские бурно радовались скрипу плотно утрамбованного снега под каблуками и ледяным узорам, затянувшим стекла окон, наглухо заклеенных с начала ноября до конца апреля.
В нашем дворе шоферы возились с капризничающими моторами, со смехом наливая драгоценную водку в радиатор одной из машин, которую почему-то миновали более современные и своевременные методы профилактики, и рассуждали о первом крепком морозе, наслаждаясь им. «Сколько градусов?» — спросил один из них. Когда зима действительно наступает, русские никогда не спрашивают: «Какая температура?» Только: «Сколько градусов?» Самой собой разумеется, что речь идет о градусах ниже нуля. Шоферы с животным удовольствием втягивали в ноздри воздух, как будто первый сильный мороз имеет аромат, словно весенние цветы, и выносили свое суждение по поводу температуры, сравнивая ее с обещанной в утренней сводке погоды.