— Из идеологических соображений, — ответил он скромно. Я скептически посмотрел на него, разочарованный таким стандартным ответом.
— А что такое для вас идеология?
— Для меня? Это — наше обещание будущего рая, — сказал он с усмешкой, обесценивая таким образом свое предыдущее высказывание. Это — справедливое общество равных с равными возможностями для всех. Это — минимум работы и масса свободного времени, чтобы каждый мог заниматься тем, что ему нравится.
Он остановился, посмотрел на меня внимательно и, перед тем как прикурить сигарету, продолжал:
— Конечно, все это звучит идеалистически в сравнении с той политической действительностью, которую мы наблюдаем каждый день. Наши люди видят и ошибки, и недостатки, и дрязги, происходящие вокруг них, но они думают; «Ладно, через десять-двадцать лет настоящая линия партии восторжествует». Кто-то подошел и прервал наш разговор. Но когда мы снова остались одни, я вернулся к теме идеализма, так как из некоторых его высказываний об американской молодежи и Вьетнамской войне заключил, что он считает молодых американцев большими идеалистами, чем поколение, к которому принадлежат его собственные взрослые дети.
— В вашей стране есть идеалисты, которые пытаются построить лучшее общество, — сказал я, — но, по моим наблюдениям, настоящие идеалисты живут далеко от Москвы. Я их видел в таких местах, как Сибирь или Мурманск. А в Москве я встречаю больше циников, приспособленцев, больше людей, стремящихся к собственной выгоде.
— Вы абсолютно правы, — сказал он немного резко. — В Москве обстановка более циничная. Люди более материалистичны. Вы мне напоминаете одну молодую француженку, которая как-то сказала мне: «Мы терпеть не можем вас, чехов и русских, потому что вы стремитесь к материальным благам, а мы такой материализм отвергаем». Это верно. Наши люди сейчас материалистичны. Но вы должны понять, почему. Прошло уже 56–57 лет со времени революции. Более полустолетия! И теперь люди говорят: «Мы понимаем, какие жертвы требовались во время революции, гражданской войны, войны с немцами, в период коллективизации и первых пятилеток. Мы все это понимаем, но как насчет ваших обещаний? У меня только одна жизнь, и она коротка, так что я хочу получить что-нибудь и для себя. Не все только для будущего!» Таким образом, революционный энтузиазм идет на убыль. И это только естественно после столь долгого времени.
А когда мы перешли на тему об Уотергейтском деле, приближавшемся тогда к своей кульминации, я сказал: «Американцы восприняли его болезненно, но полагаю, что оно хорошо показало не только то, что в Америке происходят неприятности, но и то, что очень искренний политический идеализм действует и до сих пор. Говоря по правде, я был удивлен, когда обнаружил по приезде сюда, что в целом советское общество — это циничное общество и что в сравнении с ним американское общество, в конечном счете, не столь уж и цинично, скорее даже идеалистично». Он взглянул на меня, задумчиво кивнув головой в знак согласия, и с минуту ничего не отвечал. Затем неожиданно я услышал удивившее меня признание: «Я люблю Америку за ее идеализм», — проговорил он и быстро перевел разговор на другую тему.
Было бы неверным думать, что такова типичная позиция высокопоставленных партийных журналистов. Я не знаю, какая позиция типичная. Я знаю только, что это было искренне выраженное в частной беседе мнение одного из весьма либеральных журналистов в дни советско-американского сотрудничества. Полярной противоположностью, причем гораздо более известной на Западе, является тип журналиста, воплощаемый Юрием Жуковым. Этот седеющий щеголевато одетый человек с пухлым лицом, ярый пропагандист холодной войны, ответственный работник «Правды», который успешнее, чем какой-либо другой известный советский пропагандист, играет роль «правоверного» советского человека. Он — как бы московский Джо Олсоп, которого сам Жуков иногда гневно цитировал, приводя доказательства опасного влияния «американских правых кругов». Регулярно выступающий в телевизионных передачах, проводимых прямо из его заставленного книгами кабинета, Жуков, этот человек лет шестидесяти пяти, имеющий две хорошие дачи, просторную квартиру в Москве и машину с личным шофером, часто выступает как выразитель мнений твердолобых советских консерваторов. Как раз перед тем, как Москва перестала глушить «Голос Америки», он обратился к телезрителям с призывом не слушать иностранные радиостанции, предостерегая советских людей о том, что это — идеологические интервенты, использующие «наш родной русский язык для распространения лжи».
Справедливости ради надо сказать, что во время расцвета советско-американских торговых отношений, Жуков однажды пытался изменить широко распространенное ошибочное представление об американском ленд-лизе во время Второй мировой войны как о поставках, состоящих якобы только из консервированного колбасного фарша; Жуков указал, что американцы посылали танки, грузовые автомобили, джипы и другое оборудование. Однако более привычная позиция этого журналиста — позиция запевалы в идеологическом поединке с Западом. После вторжения в Чехословакию в 1968 г. его голос был первым в хоре голосов, кричавших об опасности «чехословацкой контрреволюции» и отпускавших провокационные замечания в адрес югославского вождя Тито. В течение долгих подготовительных маневров к конференции по вопросам европейской безопасности Жуков обвинял Запад в попытках посредством шантажа заставить Москву и ее союзников открыть границы для подрывной деятельности «империалистических стран» в обмен на конференцию на широкой основе между Востоком и Западом, которой добивалась Москва. В одном своем поистине беспримерном выступлении он обвинил большую часть ведущих западных газет — «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Лос-Анджелес таймс», лондонские «Таймс» и «Дейли телеграф», французские «Ле Монд» и «Фигаро», а также западногерманскую «ДиВельт» — в проведении «яростной кампании» против разрядки. Некоторые его коллеги из «Правды» говорили мне, что это заявление поставило их в неловкое положение.
Когда появился «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, Жуков взял на себя роль представителя молчаливого советского большинства, зачитывая с экрана телевизора возмущенные отклики читателей на книгу, проникнутые тем квасным патриотизмом и злобной яростью, которые испытывали некоторые американцы к движению за мир во время Вьетнамской войны. При личном общении Жуков оказывается во многом таким же, каким предстает в своих писаниях. Вскоре после выступления с нападками на «Архипелаг ГУЛАГ» Жуков пригласил западных корреспондентов зайти посмотреть получаемые им письма. Как-то раз под вечер он читал нам вслух письма против Солженицына, то и дело переходя с русского на резкий, с акцентом, но вполне приличный английский. Он обошел молчанием вопрос о том, видел ли он сам книгу, но резко возражал против попытки Солженицына вновь поднять тему сталинизма. Жуков сказал нам, что в телевизионной программе он не читал наиболее злобных писем, так как не хочет, чтобы его обвинили в травле Солженицына и Андрея Сахарова. Кто-то спросил, не получил ли он писем в поддержку этих двух людей. «К сожалению, нет, — ответил он по-русски с сарказмом. — Их, наверно, послали в Нью-Йорк таймс». Перед нашим уходом была сделана групповая фотография собравшихся вместе с Жуковым. Через несколько дней он позвонил Джону Шоу из журнала «Тайм» и спросил, есть ли у него «Архипелаг ГУЛАГ» и не может ли он дать книгу на несколько дней. Шоу послал ему свой экземпляр.
Безусловно, самой поучительной для меня встречей с советским коммунистом было все же случайное, происшедшее поздно вечером, знакомство с одним молодым партаппаратчиком. Сначала этот человек напомнил мне какого-нибудь подающего надежды американского молодого политика, переполненного собственными идеями и самоуверенностью, но в его противоречивых взглядах, в конце концов, объединились для меня многие элементы загадки — в чем же суть профессионального партийного работника.
Володя был человеком нового поколения, высоким красивым блондином с широкими плечами, дополняющими его классический славянский облик. Его обаяние и общительность помогли бы ему в Америке стать удачливым страховым агентом или политическим деятелем. Мы познакомились на одной вечеринке, когда большая часть гостей уже разошлась. В тот вечер собравшиеся пили и рассказывали анекдоты. Володя пришел поздно и держался в тени, но когда остался лишь небольшой круг людей, кто-то уговорил его рассказать несколько анекдотов. Он пользовался славой хорошего рассказчика, так же как и блестящего партийного оратора. И в течение нескольких минут он оправдал эту репутацию.
Одной из тем анекдотов в тот вечер была коррупция внутри партии. В первом анекдоте, рассказанном Володей, говорилось о двух партийных секретарях, которые, собрав членские взносы, направились с деньгами в райком партии, как вдруг один из них предложил заглянуть в ресторан и выпить рюмку водки. За одной рюмкой последовала другая, затем закуска, затем еще водка, потом горячее, потом вино, еще бутылка вина, коньяк. Когда пришло время платить по счету, оказалось, что к своим деньгам они должны добавить все партийные взносы. Выходя из ресторана, один из партийных секретарей сказал: «Послушай, я не понимаю, как другие могут себе позволить всю эту выпивку и закуску, не будучи коммунистами». Анекдот всем понравился, особенно потому, что его рассказал член партии, в сущности, единственный среди присутствующих, — всем, кроме Володиной жены, которая нервничала из-за того, что муж рассказывает антипартийные анекдоты, да еще в присутствии зарубежного журналиста. Но Володя был самолюбив и решил показать, что не боится, хотя и попросил кого-то включить радио погромче, прежде чем он продолжит рассказывать. Мы выпили еще по рюмке водки, и он начал рассказ о коррупции в Советской Грузии, где уже в продолжение двух лет проводилась настоящая чистка. Все знали, что партийные и государственные деятели Грузии незаконно построили себе особняки, имеют любовниц, по нескольку машин и занимаются недозволенной торговлей или другой нелегальной деятельностью. Володя превосходно разыграл анекдот: партийные вожди собрались на частный банкет; стол ломится от самых изысканных и дорогих блюд, нескольких сортов водки и грузинского коньяка. Тамада просит выслушать его тост за здоровье партийного вождя: «Я хочу поднять тост за Афтандила Буавадзе, — заговорил Володя с грузинским акцентом, состроив хитрую физиономию, — не потому, что он имеет четыре дачи — слава богу, никому из нас не приходится спать без крова над головой. Я хочу выпить за Афтандила Буавадзе не потому, что он имеет пять «Волг» — слава Богу, никому из нас не приходится ходить пешком. Я хочу выпить за Афтандила Буавадзе не потому, что он имеет жену и трех любовниц — слава богу, никто из нас не холостяк. Я хочу поднять тост за Афтандила Буавадзе не потому, что у него распихано по сберкассам 10 тыс. рублей — слава богу, никому из нас не приходится жить только на зарплату. Я хочу поднять тост за Афтандила Буавадзе, потому что он настоящий коммунист». Володя рассказал этот анекдот очень хорошо, делая паузу после каждой фразы, чтобы усилить впечатление. Все получили большое удовольствие. Затем, постепенно Володя оставил анекдоты. Немного позже я воспользовался случаем и спросил его, почему он, уже получив хорошее техническое образование, вступил в партию. Теперь, не достигнув еще тридцати лет, Володя уже занимал важный пост как профессиональный партийный работник.
«Допустим, у меня есть друг, — начал он объяснять в ответ. — Мы вместе закончили один институт. У нас примерно одинаковые оценки, и мы получили примерно одинаковые должности. Я член партии, а он нет. Дошло до повышения по службе. Как вы думаете, кто из нас скорее его получит? — Он подождал, пока я кивнул ему, и сказал, — вот почему я вступил в партию».
— А как насчет идеологии? — спросил я. К тому времени по радио передавали какую-то громкую музыку, а другие гости болтали.
— Больше никто не вериг в идеологию, — сказал он. — Никому она не нужна. — Затем, почувствовав, что сказал лишнее, поправился, — может быть, кто-нибудь и верит, но таких немного.
— А зачем вы нужны партии, если у вас такие взгляды?
— Потому что они знают, что если человек вступает в партию, он будет им подчиняться. Если вы беспартийный, вы можете иногда отказаться выполнить то, что они от вас хотят: вы не обязаны, например, принимать назначение, если оно вам не нравится. Но уж коли вы вступили в партию, то должны делать все, что вам говорят. Понимаете, дисциплина.
— Но как же ваше отношение к идеологии?
— Я считаюсь хорошим знатоком марксизма-ленинизма, — улыбнулся он. — Я хорошо его выучил в институте. Когда при вступлении в партию мне задавали теоретические вопросы, я отвечал с блеском. Когда я произношу речь, она звучит, как надо. Но то, что я говорю, и то, что я при этом думаю, — разные вещи.
Мы заговорили о колебаниях и поворотах линии партии, и совсем как некоторые западные политические комментаторы, он отметил, что сколько бы раз ни менялась линия партии, ее всегда называли «ленинский курс»:
— Во времена Ленина партия верила указаниям Ленина. Во времена Сталина партия верила указаниям Сталина. Во времена Хрущева партия верила указаниям Хрущева. Во времена Брежнева партия вериг указаниям Брежнева. И все это — «ленинский курс», хотя Хрущев повернул его на 90° после Сталина и т. д. Единственное, что можно сказать о ленинском курсе, это то, что он выписывает круги.
Это была шутка, имевшая хождение среди членов партии. Володина жена снова начала беспокоиться и подошла к нему, уговаривая пойти домой, но Володя вошел во вкус и хотел продолжать разговор. Ему нравилось быть оракулом партии для группы своих знакомых. Кроме того, он хотел доказать независимость своего мышления. «Я мыслю, значит я существую», — заявил он мне посреди разговора. Он был расстроен тем, что партийные инструкции призывали привлекать в партию больше рабочих и меньше интеллигентов, так как считал, что, будь в партии побольше интеллигентов, они сделали бы ее либеральнее. Он сказал, что читал «Архипелаг ГУЛАГ» и вериг тому, что писал Солженицын о сталинских лагерях. Его тревожило, что политическая атмосфера в Советском Союзе становится похожей на то, что было в 1931 г., когда Сталин проводил коллективизацию и людям приходилось подчиняться. Володя считал, что необходима гибкость с целью модернизации системы. Однако почти незаметно его тон стал меняться. Постепенно становилось ясно, что, несмотря на все его прежние циничные замечания и анекдоты, он по-своему все же верил в идею. «Если бы мне представилась возможность, я бы изменил все на 45 %, т. е. почти наполовину, — сказал он самоуверенно. — Извращения начались с 1920-го…»
— С 1918-го, — возразил один из его русских друзей, который до той поры слушал молча.
— Нет, с 1920-го — настаивал Володя. — Когда Ленин начал понемногу выпускать власть из своих рук. До того времени все было правильно. Революция, гражданская война, но после этого были допущены ошибки. Если бы меня тогда спросили, я бы согласился с тем, что после революции нам нужно было стать большим единым коллективом, — и он сжал руку, — чтобы сохранить сильную страну. Иначе мы бы ничего не достигли. Но теперь не та ситуация. Теперь следует вести иную политику, дать людям больше возможностей.
В присущей ему легкой веселой манере он объявил о своей, пусть несколько своеобразной, лояльности и стал рассуждать о том, «что я сделаю, когда попаду в Политбюро». Его друг, Саша, настроенный значительно более либерально, более аполитичный и значительно менее честолюбивый, ужаснулся этим словам и упрекнул друга за стремление к власти, которая его испортит: «Володя, ужасно слышать, как ты говоришь, что хочешь когда-нибудь попасть в Политбюро. Если ты туда попадешь, я застрелю тебя». Это звучало, как студенческая болтовня, но обоим было под 30, и они говорили вполне серьезно. «Нет, — ответил Володя холодно. — Я этого не допущу, я запомню твои слова и позабочусь, чтобы ты не смог до меня добраться». Этот внезапный резкий поворот от шуток и философствования к угрозам, обращенным к другу, был действительно неприятным моментом. Он быстро прошел, но Володино настроение изменилось. Он начал говорить о том, что знал об истинных фактах тайного партийного расследования коррупции в Грузии, о закрытых и открытых процессах над основными действующими лицами в этой истории. Когда я выразил сомнение в точности некоторых мелочей, он надменно осадил меня, обратившись к своему другу: «Саша, тебе известны источники». Думаю, он имел в виду внутрипартийную информацию; Саша утвердительно кивнул, но Володя решил оставить чту тему. Мы стали говорить о разрядке и о торговых связях с европейскими странами. Исподволь проявилась его гордость могуществом советской державы:
— Немцы, — сказал он, — не ваши немцы, а наши немцы, однажды пытались нам угрожать в вопросе о поставках природного газа.
— Какого газа, когда? — спросил я.
— О, вы не знаете историю с газом? — сказал он с некоторым удивлением, явно гордясь большей осведомленностью. Жена его опять встревожилась, но он ей сказал: «Надо же им знать об этих вещах.» Затем он погасил сигарету и продолжал: