— Видите ли, мы поставляем ГДР газ для их промышленности и продаем им его, скажем, за 43 коп., а затем покупаем у них товаров на рубль. Экономически это для нас невыгодно. Но дело тут не в экономике. Это чистая политика. С помощью газа мы держим их в руках. Они нам заявили: «Для развития промышленности нам нужны ежегодно вдвое большие поставки газа.» А мы им сказали: «Мы можем немного увеличить поставки, но не на столько, на сколько вы хотите. Тогда они сказали, что будут получать газ от ваших немцев, хотя ваши немцы тоже уже получают наш газ. Другими словами, наши немцы запугивали нас вашими немцами, но они не могут нас запугать, потому что в наших руках (и тут он начал поворачивать рукой воображаемый вентиль) — краны. Очень полезно иметь краны в своих руках. Сейчас в наших руках краны для обеих Германий. Чем больше они от нас получают, тем крепче мы держим их в наших руках. Так что их угроза для нас — ничто. Мы вообще временно прекратили поставки, и они поняли, что это значит». Это явно была версия, преподносимая на закрытых партийных собраниях. Володя стал также говорить о том, как Советский Союз поступал в сложных ситуациях в Венгрии, Польше и Чехословакии:
— Только трижды Восточно-Европейские страны пытались бросить нам вызов, запугать нас, — сказал он. — Однажды в Польше, и тогда к власти пришел Гомулка, однажды это были немцы, о чем я вам только что рассказывал, и однажды в Чехословакии, и мы все знаем, чем это кончилось.
— А как насчет событий в Венгрии в 1956 г.? — спросил я.
— Это была не та угроза, — ответил он без объяснений.
Я не уловил логики, но понял, что этот человек, несмотря на его цинизм, анекдоты о коррупции и, очевидно, искреннее желание внутренних реформ, гордится тем, что он — реальный политик, что он движим личными устремлениями к власти и влиянию и ему льстит чувство собственного превосходства и осведомленность в секретных делах, которую дает ему положение профессионального партийного работника. Он верил в истоки и цели революции и, хотя считал, что партия сбилась с пути при Сталине, чрезвычайно гордился могуществом своей страны, созданным Сталиным, — этой империи, собранной Сталиным под руку Москвы. Поднимаясь по служебной лестнице, он был готов выполнять приказания партии, если уж не удастся использовать свои партийные связи, чтобы отвертеться от какого-нибудь неприятного поручения; он был готов постоянно распинаться в преданности идеологии, в которую, по его собственном заявлению, не верил, гордясь умением скрывать собственные взгляды и своей репутацией талантливого партийного оратора. В сущности, это был идеальный «свой человек» для партии. Я отлично представлял себе, как он продвинется на этом поприще через несколько лет: его неверие все больше подчиняется его честолюбивым устремлениям, его националистическая гордость советской мощью растет вместе с внутренним удовлетворением своей принадлежностью к привилегированному клану, и до времени затаилась угроза припомнить потрясенному его честолюбием другу слова укоризны. Для Володи, как и для некоторых других советских интеллигентов, которых я встречал, наиболее типичным жестом является то, что русские называют «фига в кармане».
Итак, вера или неверие в идеологию не является чем-то существенным до тех пор, пока личность подчиняется и не бросает открытого вызова идеологии. Система торжествует, а вместе с ней и идеологические ритуалы, которые ее укрепляют, узаконивают и увековечивают.
XII. ПАТРИОТИЗМ
Вторая мировая война была только вчера
За обеденным столом у Вениамина Левича нас собралось восемь человек, и мы говорили все разом. Родственники Вениамина столько жаловались на повседневные трудности жизни в сегодняшней Москве, что я умышленно решил переменить тему и спросил, какой период русской истории можно считать наилучшим. Разговор сразу смолк. Вениамин, человек с круглым, розовым лицом, с которого, благодаря широко раскрытым глазам, никогда не сходило выражение какого-то мальчишеского удивления, хотя было ему без малого шестьдесят, казалось, пытался собраться с мыслями. Выдающийся ученый, он преуспевал при советской власти, пока в 1972 г. не подал заявление на выезд в Израиль, и сохранил ощущения человека, принадлежащего к верхушке общества, еврея, долгое время чувствовавшего себя полностью ассимилированным и благополучным.
— Что значит — «наилучшим»? — Вениамин помолчал. — В каком смысле: материальном, моральном?
— Вам решать, — пожал я плечами. Прошла минута или две, прежде чем он ответил.
— Лучшим временем в нашей жизни, — наконец, сказал он, — была война.
Его ответ изумил и меня, и, очевидно, всех остальных. Вениамин застенчиво улыбнулся, явно довольный, что сумел нас поразить. Не удивительно, что ответ Левича в первый момент так ошеломил нас, если учесть огромные опустошения и страдания, которые принесла Вторая мировая война советскому народу. Кроме того, здесь собралась компания скептиков, и на них не действовали фразы, повторящие или поддерживающие какой-бы то ни было штамп советской пропаганды, тем более, такой избитый, как победа Советского Союза во Второй мировой войне.
«Да, война, — спокойно повторил Вениамин, — потому что именно во время войны мы чувствовали себя так тесно связанными с нашим правительством, как никогда в жизни. Тогда это была не их страна — это была наша страна. Не они хотели, чтобы было сделано то-то и то-то, — этого хотели мы. Это была не их война, а наша. Мы встали на защиту своей земли, боролись за свою победу. Помню, как-то (это было в Казани) я спал в своей комнате, — продолжал Левич, то и дело пересыпая свою отрывистую русскую речь английскими словами, — и вдруг среди ночи меня разбудил какой-то чекист. И я не испугался. Подумайте только! Он постучал в мою дверь среди ночи, разбудил меня, а я не испугался. Если бы это произошло в 30-е годы, я пришел бы в ужас. Если бы это случилось после войны, перед самой смертью Сталина, мне тоже было бы очень страшно (это также был период кровавых чисток, особенно среди евреев). Если бы это случилось сейчас, я бы очень встревожился, хотя ситуация и изменилась. Но тогда, во время войны, я совершенно не испугался. Такой период был единственным в нашей истории. Они хотели тогда, чтобы я поехал на одно очень важное совещание. Они боялись, что начинается химическая война, а я был специалистом в области химии, и им нужно было знать мое мнение».
К тому моменту, когда рассказ Вениамина подходил к концу, все сидевшие за столом уже были с ним согласны. Несмотря на все их презрение к советской пропаганде, патриотические чувства военных лет были им понятны. Люди постарше, те, кто мог еще помнить войну, разделяли точку зрения рассказчика. Я и из других источников знал, что так мыслит далеко не один, отдельно взятый, преуспевающий ученый-еврей лет шестидесяти, но и люди из самых разных слоев общества. «Война — это было время, когда поэты писали свои стихи искренне», — сказал лингвист лет пятидесяти с лишним, не относящийся к числу приверженцев системы. Да и вообще я нередко слышал, как люди говорят о войне не только как о периоде страданий и жертв, но и как о времени, когда каждый ощущал свою причастность к событиям и испытывал чувство солидарности со всей страной. Война означала смерть и разрушение, но она продемонстрировала и непоколебимое единство, и непобедимую силу народа. И память об этих совместных тяжелых испытаниях и победе в войне, которую народ называет Великой Отечественной, является основным источником яркого советского патриотизма в наши дни.
В эпоху, когда патриотизм в чистом виде встречается все реже и вызывает все более скептическое отношение, русские, наверное, самые страстные патриоты в мире. Безусловно, глубокая, прочно укоренившаяся любовь к своей стране — наиболее мощная объединяющая сила в Советском Союзе, наиболее важный элемент в той смеси лояльности, которая цементирует советское общество. Для людей других стран, не имеющих четко провозглашенной политической идеологии, это может звучать общим местом. Правда, и до революции горячий национальный патриотизм был характерной чертой русских. В наше время парадокс заключается в том, что Ленин и другие вожди революции — лишь немногие из них были русскими по происхождению — стремились сломать эту традицию. «Мы — антипатриоты», — писал Ленин в 1915 г. Большевистская концепция мировой революции и объединения пролетариев всех стран исключала узко националистические привязанности как ересь. Только Сталин, искавший пути объединения народа в борьбе с нашествием нацистской армии, сознательно раздувал националистический пыл русского народа. Начиная с 1928 г., года первого пятилетнего плана, а затем в 30-е годы, он постепенно прививал восторженное отношение к русским национальным героям эпохи царизма. А в годы войны он был настолько одержим идеей воспитания патриотических чувств, что даже вернул права ранее гонимой православной церкви. Он и патриарх Всея Руси обратились по радио с призывом к народу. И после войны, когда энтузиазм к идеям коммунизма стал убывать, патриотизм усилился, и теперь национализм — более притягательная сила и понятие, насыщенные большим содержанием, чем марксистско-ленинская идеология. «Национализм, горячая любовь к отечеству заменили все другие формы веры», — сказал мой приятель, молодой научный работник. Если в этом высказывании и было преувеличение, то весьма незначительное. «Отнимите у народа национальный патриотизм, и что останется? — продолжал он. — До революции русские верили в три вещи: в бога, царя и на третьем месте — только на третьем! — у них было отечество. После революции, особенно в 20-е, но еще и в 30-е годы, люди верили в социалистический пролетарский интернационализм. Проповедовать русский национализм («Мы, русские, — против них») считалось ошибочным, и из-за этого могли быть неприятности. Но во время войны Сталин сделал упор на национализм. С тех пор национализм стал расти. Теперь у народа нет ни бога, ни царя, ни социалистического интернационализма. У них есть Россия, Родина, и партия широко эксплуатирует такие чувства».
От других я тоже слышал о том, что советские руководители весьма умно и часто играют на чувстве любви к родине. Однако это требует большой осторожности, поскольку в силу исторических причин существуют трения между истинно русскими и представителями других национальностей — грузинами, армянами, литовцами, узбеками, которые составляют теперь большинство населения Советского Союза и нередко в узком кругу сетуют на политику русификации своих республик. Вторая мировая война — очень ценный козырь в пропаганде, потому что сама суть ее привела к стиранию граней между преданностью русских по происхождению своей матушке-России и привязанностью национальных меньшинств к своим территориям. Это позволяет пропагандистам говорить о лояльности всех этих народов в целом по отношению к Советскому Союзу — их общей родине и затушевывать различия между патриотической гордостью по поводу военной победы народа над нацизмом и политической преданностью советской системе. Таким образом, пропаганда, связанная с Великой Отечественной войной, сливает воедино патриотизм и политику.
С той же целью советская пресса прославляет сегодня советские достижения в завоевании космоса и победы советских спортсменов на международной арене. Спорт высокого класса является в Советском Союзе не развлечением, как на Западе, а частью политики. Именно поэтому советские спортивные организации так широко финансируются государством, а наиболее выдающиеся спортсмены получают негласную надбавку к зарплате и крупные единовременные премии, особенно если зарабатывают золотые медали за границей. Спортсмены-чемпионы доказывают превосходство социализма, построенного в Советском Союзе, — такова официальная линия партии. Не случайно Советы часто оказываются единственной страной, которая пользуется любой возможностью — будь то Олимпийские игры или другие международные соревнования, — чтобы настаивать на праве исполнить национальный гимн, поднять национальный флаг, пройти торжественным маршем или провести другую церемонию, импонирующую национальным чувствам и поддерживающую в советских людях пламя патриотизма и национальной гордости. Спорт, как и Вторая мировая война, — прекрасная основа для пропаганды такого рода.
Русские по происхождению — страстные патриоты по своей природе и в силу сложившихся традиций — с готовностью воодушевляются, когда обращаются к их националистическим чувствам. Почти в любом удобном случае можно воззвать к их патриотизму и успешно сыграть на этом. Где еще в мире вы можете услышать исполнение по вагонному радио национального гимна при отправлении поезда дальнего следования? Где еще вы можете увидеть, чтобы аудитория целый вечер слушала песни, прославляющие и восхваляющие родину, и не почувствовала бы их излишнюю сентиментальность? Вспоминаю, как в одном из русских концертных залов публика со слезами на глазах разразилась взволнованными аплодисментами после того, как баритон с затуманенным взглядом, под оглушающий грохот литавр и торжествующий взлет скрипок с энтузиазмом пропел патриотическую песнь на слова Евтушенко, где был такой примерно припев: «Родина Пушкина, Родина Ленина, Родина наших детей. Многая лета, вечная слава великому свободному народу!»
Как-то я провел вечер в гостях у одного журналиста. Когда мы сидели у него за кухонным столом, этот дородный человек и его жена с радостным волнением декламировали слова модной в то время песни:
Почувствовав, что мне не по себе от такой слащавой сентиментальности, хозяин дома поспешил заверить меня: «Это очень хорошая песня. Наша дочь-подросток любит ее и все ее друзья — тоже».
Русские любого возраста так же сентиментальны по отношению к матушке-России, как и по отношению к своей семье. Моя учительница русского языка, женщина средних лет, расплакалась, рассказывая о том, что она испытывала, когда ее поезд пересек русскую границу. Это было за несколько лет до нашего разговора; она возвращалась тогда из-за границы, где работала в одном из посольств. «Само слово «Родина» приводит меня в трепет», — призналась молодая женщина-биолог, детство которой прошло в тяжелых условиях рабочего городка с его грубыми нравами и которая в основном критически относилась к советскому режиму. Силу эмоционального воздействия слова «Родина» и на нее, и на других русских невозможно передать. Согласно словарю, родина — это родная страна, страна происхождения, отечество, страна, где человек родился. Однако все эти значения не передают могучей власти этого слова, сказанного по-русски. Оно означает для русских благословенную землю, преданность своей стране — нерассуждающую, слепую, безграничную, сродни той любви, какой мать окружает самого крошечного из своих детей и какой он слепо платит ей в ответ. Эта преданность постоянна и преисполнена благоговения, она заставляет человека забывать обо всех мелких неприятностях, заботах, бессмысленностях и тяготах повседневной жизни, заявлять о своей лояльности, испытывать гордость и ощущать себя частью нации; это ощущение дает ему спокойствие и уверенность, то чувство локтя, которое в наши дни не знакомо ни американцам, ни представителям западных стран. Слово «Родина» возбуждает в душе русских тот нутряной патриотизм, который испытывали американцы при звуке слов «свобода» и «демократия».
Это — ключевое слово, и оно гораздо лучше объясняет причины монолитности страны и народа, чем бесчисленные диаграммы о структуре Коммунистической партии, потому что оно означает кровную связь русских со своей землей и друг с другом. Это слово преисполнено того глубокого духовного смысла, которым живет русская душа.
Даже эмигранты, покинувшие Советский Союз по политическим мотивам, обнаруживают, что они так же не в силах бороться с силой притяжения России, как и с силой земного притяжения. Отрезанные от России, многие из них ощущают пустоту. Английский корреспондент Давид Бонавия дал мудрую оценку парадоксальной лояльности инакомыслящих интеллектуалов: «Они напоминают человека, который днем бьет и ругает последними словами свою жену, а ночью приползает к ней в постель. Они любят Россию, даже те, кто порвал с ней, уехал из нее». Мой московский приятель рассказывал, как одна русская, сорок лет прожившая в Париже и при первой же возможности поехавшая в Россию в гости, вернулась в Париж с единственным подарком, о котором молили ее друзья-эмигранты, — с чемоданом, полным русской земли. На Западе я встречал и евреев, которые вели тяжелую борьбу за право на эмиграцию, но, оказавшись на чужбине, вдруг начинали ощущать себя лишенными корней и испытывали отчаянную тоску по родине. «В духовном, культурном отношении я — русский», — горячился один из этих людей во время нашей встречи в Нью-Йорке. Поэт Иосиф Бродский, переехав на постоянное жительство на Запад, написал Брежневу о своей надежде на то, что его творчество сохранится как часть русской литературы. Приезд в СССР Марка Шагала в 1973 г., после полувека, проведенного в изгнании, вылился в волнующее возвращение домой, в котором проявилась вся страстная привязанность славян к своей родной земле. Когда Генри Камм, корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс» в Париже, посетил Шагала после его приезда из Москвы, он нашел этого родившегося на Украине еврейского художника буквально сияющим и омоложенным. Его поездка в Россию была поистине возвращением блудного сына. Раньше в России Шагала объявили чужаком, его имя замалчивали, его картины не выставляли, его даже с презрением относили к числу врагов социалистического реализма. Теперь все это не имело для него значения. Шагал был безмерно польщен тем, что Советы хотели его приезда, что выставили кое-что из его работ, десятилетия пролежавших под замком в подвалах, попросили его подписать фрески, написанные им для бывшего Государственного еврейского театра. В Париже, жизнерадостный и полный новых сил, он сунул под нос Камму вазу с двумя букетами высохших русских цветов и приказал: «Нюхайте! Нюхайте! Нигде в мире цветы так не пахнут. Я не знал такого запаха уже 50 лет».
Страстный патриотизм русских содержит не только эту глубокую и непоколебимую любовь к отечеству, которую разделяет даже еврей Шагал, но и нечто от первобытного чувства принадлежности к общине, стремления защитить свой клан от пришельцев извне и нетерпимого отношения к ренегатам в своей среде, нечто от викторианской гордости за свою национальную мощь и свою империю, от слепого возвеличивания своей нации и от уверенности в своем моральном превосходстве, вроде того, что наблюдалось в Америке в ее ранние годы, годы ее «невинности». Теперь, как и столетия назад, русские любят свою страну, несмотря на все ее недостатки. Джон Стейнбек, писавший о любви такого рода, как-то сказал о Нью-Йорке: «Это некрасивый город, это грязный город. Его климат просто скандален. Его политиканством можно путать детей. Его уличное движение это — сумасшедший дом. Его конкуренция убийственна. Но при всем том есть и маленький «пустячок» — стоит вам пожить в Нью-Йорке и почувствовать его своим домом, как вы уже не согласитесь жить ни в каком другом месте и нигде не будете чувствовать себя так же хорошо». Русские, может быть, не столь откровенны, резки и чистосердечны в своих суждениях, но в своей лояльности к родной земле они так же упорны и всепрощающи. Как бы в ответ на слова Стейнбека, русские сегодня могли бы процитировать знаменитую строку из Грибоедова: «И дым отечества нам сладок и приятен».
Если в России вдруг объявили бы полную свободу эмиграции, я уверен, что очень немногие русские — я не говорю о евреях и некоторых других национальных меньшинствах — согласились бы навсегда покинуть страну. Частично это объясняется их изоляцией от внешнего мира. Они не привыкли уезжать и приезжать. Для 95 или более процентов населения ворота в мир никогда не открываются, либо, раз открывшись, тут же захлопываются, и человека сразу охватывает жестокая ностальгия. Если бы ворота всегда стояли распахнутыми, инерция и страх перед незнакомой жизнью за границей были бы мощными сдерживающими факторами для множества русских. Но главное, их удерживала бы тяга к своей родине, к своему народу. Ведь их ментальность в большой мере крестьянская, основанная на привязанности к земле и клану; ее трудно понять человеку, принадлежащему к мобильной, пронизанной коммерцией цивилизации Америки и Европы.
В силу исторических причин русские — народ большой общественной сплоченности. Они легко организуются в группы, и человека трудно оторвать от нее. В настоящее время слово «коллектив» стало священной категорией советского мифотворчества, уступающей первенство только понятию «Коммунистическая партия». Когда говорят «рабочий коллектив», подразумевают, что роль его гораздо шире, чем простое объединение в бригаду рабочих определенной профессии. Колхоз или завод отечески заботится о членах коллектива — обеспечивает их жильем, школами, оказывает им другие услуги, организует их досуг и даже иногда следит за их личной жизнью. Рабочие очень любят выезжать вместе на рыбалку автобусами, которыми их обеспечивает предприятие. Понятие «коллектив» так глубоко вошло в сознание людей, что, как я обнаружил, они без конца употребляют его в своей речи. Даже нашу маленькую контору и мы, и наши русские служащие все время в шутку называли «Нью-Йорк-таймсским коллективом». Однако корнями такое стремление к коллективной жизни уходит гораздо глубже, чем можно было бы предположить на основании современной русской пропаганды. Тысячелетие назад крестьянам приходилось осваивать земли, покрытые непроходимыми лесами, и сделать это можно было только сообща. Позднее, при царях, сеяли и собирали урожай миром, т. е. на общественных началах. Исповедь в православной церкви была публичным ритуалом, символизировавшим возвращение грешника в лоно общины прихожан, приучала индивидуума к подчинению, заставляла его раствориться в пастве.
Контраст с исторической эволюцией поистине разителен. Go времен реформации в жизни Запада доминирующее значение имела самостоятельная роль индивидуума и в религии, и в коммерции и его право быть не таким, как все. Даже пресловутая склонность американцев к объединению в общественные клубы и формированию других группировок создает менее прочные и более поверхностные связи, чем те, которые привязывают русских к их коллективу, к их нации. Если говорить о личных взаимоотношениях, то русские сходятся с окружением гораздо легче, чем англосаксы. Я был поражен, видя, как они друг друга похлопывают, подталкивают, прислоняются друг к другу на людях и проделывают это совершенно естественно, не заботясь о производимом впечатлении. В рабочих или студенческих общежитиях русские живут в такой тесной близости, что люди запада сочли бы это проявлением клаустрофобии. А здесь чувствуют себя нормально в гостиничном номере или шестиместном купе спального железнодорожного вагона с совершенно чужими людьми. В русском языке вообще не существует эквивалент слова privacy (которое приблизительно можно перевести как «уединение», «приватность»). Естественным считается такое положение вещей, при котором индивидууму отводится второе место по отношению к коллективу. Для меня готовность русских к самопожертвованию ради группы людей или нации в целом была привлекательной чертой. Но меня отталкивал кодекс группового конформизма, когда человеку пытаются внушить, что прежде всего он винтик в машине, именуемой обществом, что самое жестокое общественное наказание — это «отлучение от коллектива», будь то такая мелочь, как исключение непослушного ребенка из игры в детском саду, или насильственная высылка из страны Александра Солженицына за книги, свидетельствующие о его инакомыслии.
«Русская история учит нас; чтобы выжить, мы должны держаться вместе как нация, — сказал Анатолий, тридцатилетний экономист. — Татары пришли и завоевали нас, потому что мы жили раздробленными княжествами, каждое из которых практически было обособлено в своих собственных границах. Нас, русских, было гораздо больше, чем татар, и все же они прошли сквозь нас, разметав нас словно ударом мощного кулака. Это научило нас необходимости держаться всем вместе; пожалуй, в этом мы похожи на евреев, как ни странно это звучит. Евреи всегда держались вместе, а теперь их национализм призывает их собраться на своей новой родине. Но наша родина призывает нас оставаться здесь, вот мы и остаемся. Это звучит как будто прямой противоположностью, но фактически это то же чувство. У нас есть много пословиц о нашей лояльности. Может быть, вы слышали о маршале Суворове, великом полководце, воевавшем с армиями Фридриха Великого, а затем и Наполеона. Так он говаривал; «Пусть хуже, да наше». Когда я напомнил Анатолию, что и в английском языке, который он знал, есть выражение: «Это моя страна, права она или нет», отражающее то, что мы называем слепым патриотизмом, он с готовностью с этим согласился. «Мы называем это «квасным патриотизмом», — сказал он. Как и многие другие выражения, характеризующие сущность русской жизни, это понятие дословно непереводимо; оно требует пояснения. Квас — это получаемый брожением из воды и сухарей черного хлеба крестьянский напиток с хмельным привкусом; дешевый квас напоминает несвежий кофе — горький, цвета мутной воды напиток с осадком на дне. Летом в любом городе России вы можете увидеть женщин в белых халатах, продающих квас в стеклянных кружках, в которые они нацеживают его из больших металлических передвижных цистерн, окрашенных в шафранный цвет. Иностранцы обычно от второй кружки отказываются, но русские берут ее с наслаждением; в деревнях же делают собственный домашний квас. Итак, понятие «квасной патриотизм» означает земной, крестьянский, интенсивный, русский вариант патриотизма.
— Шовинизм? — спросил я.
— Да, шовинизм и нечто даже еще более сильное, — подтвердил Анатолий. Это — патриотизм, взращенный на бесчисленных легендах (типа наших легенд о Джоне-Поле Джонсе и Дэви Крокете) и верящий в них. Такие легендарные истории легко срываются с уст русского человека. Анатолий припомнил рассказы о бравых подвигах отрядов пограничников, сражавшихся с нацистами, о русских защитниках Брестской крепости, мужественно сражавшихся, но вынужденных сдаться численно превосходящему врагу. Однако такое положительное явление, как героическая преданность родине, имеет и обратную сторону — в стиле Маккарти: я имею в виду жесткую нетерпимость и преследование инакомыслящих и диссидентов, которых клан рассматривает как ренегатов, не заслуживающих прощения. «Люди готовы практически на все, когда считают, что их отечество в опасности, — сказал Анатолий. — Это относится не только к военной опасности, но и к идеологической, потому что страну захлестывают чуждые идеи. Понимаете, то, что люди считают таких, как Сахаров и Солженицын, предателями, совершенно естественно. Все очень просто: Сахаров и Солженицын обращаются за помощью к иностранцам (наш разговор происходил в 1973 г. после интенсивной кампании в печати, направленной против этих двух ведущих диссидентов). Империалисты используют этих двоих. И, поймите, что бы там ни говорили, империализм по-прежнему — наш враг. А раз наш враг использует этих людей, значит, они предатели. Сахаров обратился с призывом к Западу, он просил наказать нашу страну, не допустить, чтобы Соединенные Штаты установили для нас режим наибольшего благоприятствования в торговле. Ясно же, его расценивают как предателя, и люди считают само собой разумеющимся, что их долг — примкнуть к кампании по его разоблачению». Он помолчал, а я, ожидая, что он выскажет недовольство этим, с удивлением услышал: «В настоящее время у некоторой части нашей интеллигенции притупились национальные чувства, — сказал он, — поэтому есть и такие, которые не сразу решаются присоединиться к кампании против Сахарова и Солженицына. Это происходит не так автоматически, как должно было бы быть».