— Отведите собаку вон туда, — приказала она, указывая на небольшой запущенный свободный участок земли метрах в 50 от нас.
— Собаке нравится здесь, и все равно мы через минуту уходим, — попытался я отбиться, надеясь, что она, наконец, уйдет.
— Эта лужайка для людей, — не унималась женщина.
— Но сегодня суббота и здесь никто сейчас не работает, — возразил я, не в состоянии представить себе, почему по лужайке, по которой разрешено ходить людям, нельзя побегать собаке. — Собака никому не мешает.
— Мы украшаем Москву для людей, а не для собак, — заявила она. — Эта лужайка для людей. Для вашей собаки подойдет и тот дворик. — И она уставилась на меня и не ушла до тех пор, пока я не вытащил Эми, нашу маленькую черную дворняжку, из кустов и не увел ее прочь. Признаюсь, одной из причин моего упрямства было возмущение постоянными приставаниями, указаниями, заявлениями, что то-то и то-то запрещается в России. Но сами русские обычно относятся к этому по-другому. Во время остановки на Ленинградском вокзале как-то зимой в полночь я видел, как две проводницы изводили своим ворчанием морского офицера, человека лет за пятьдесят. Он собирался выскочить на платформу в холодную ночь без пальто, чтобы подышать свежим воздухом. Офицер был одет в плотный синий лыжный костюм (излюбленная дорожная одежда русских — и мужчин, и женщин, — так как она служит и верхней одеждой, и пижамой), но обе проводницы безжалостно отчитывали его, как школьника. «Вы простудитесь, товарищ», — предостерегала одна из них. «Запрещается без пальто», — командовала вторая. Бедный, затюканный женщинами офицер колебался, как пятилетний ребенок, топчась у дверей вагона: ему очень хотелось спуститься и пройтись по платформе с другими пассажирами, но он благодушно воспринимал эти приставания доброжелательниц, хотя многие западные люди наверняка отмахнулись бы от них и вышли бы из вагона уже только для того, чтобы продемонстрировать свою независимость. Но русскому это не свойственно. Обычная его реакция — подчиниться назойливому указчику, как подчиняется он власти начальства, системе рангов и привилегий, нормам и правилам, документам, множеству факторов, контролирующих его жизнь. Я помню, как один свободомыслящий писатель сказал мне, что еще в армии научился золотым правилам: «Никогда не противоречь. Всегда отвечай: «слушаюсь», и пусть они беспокоятся, выполняешь ли ты их приказы».
Это очень точно схвачено. Тактика русских — не противиться властям, не пытаться изменить систему, но отступить, потерпеть и поискать лазейку или надеяться, что чье-нибудь упущение поможет им найти какой-нибудь выход. Как говорится в шутливой русской туристской песенке: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет». Этой чертой сегодняшний «новый» советский человек не отличается от своих предков, живших при царях. Мне процитировали одно замечание Ивана Новикова, русского писателя XVIII века: «Счастье России — в плохом исполнении плохих законов». По той же причине русские находят сегодня некоторое утешение в мысли, что их беспечная безалаберность, противопоставляемая немецко-тевтонской дисциплине, смягчит жесткость системы. «Слава богу, что мы не немцы, — сказал с чувством Лев Копелев, бородатый русский писатель. — Если бы мы были немцами, это было бы невыносимо».
Чем больше вводится ограничений, тем больше находится лазеек, чтобы обойти эти ограничения, ибо ввод все новых и новых документов и норм усиливает власть чиновника и одновременно развязывает ему руки. В зависимости от личности чиновника, его прихоти, настроения и отношений с теми, с кем он имеет дело, он с одинаковым успехом может и разрешить определенные вещи, и запретить их; как говорят русские: «Закон что дышло, куда повернул, туда и вышло». В основной своей части общественная жизнь устойчива и неизменна. Но где только возможно, и уж наверняка в своем кругу — с родственниками, друзьями, знакомыми и товарищами по работе — русские спокойно прибегают к задабриванию, лести, компромиссам, подкупу и тайным сговорам, чтобы добиться хоть небольшого послабления строгого порядка общественной жизни. А если достичь этого не удается несмотря на все ухищрения, они находят прибежище в личной жизни, которую тщательно оберегают как свой обособленный мир.
XI. ПАРТИЯ
Коммунистические обряды и коммунистические анекдоты
Мое первое, наиболее сильное, наиболее устойчивое представление о советском коммунизме — длинная очередь на Красной площади. Люди простаивают часами, чтобы взглянуть на своего, положенного в гроб, святого — Владимира Ильича Ленина. Благодаря многочисленным газетным фотографиям, эти русские, стоящие в стройной очереди в Мавзолей, их покорные деревенские лица, в которых отражается терпение, воспитанное столетиями, и их голоса, приглушенные огромным пространством, кажутся знакомыми даже тем, кто никогда не был в Москве. Но эти фотографии и отдаленно не передают значения и психологического настроя этого паломничества к Ленину — одной из основных ритуальных обязанностей в советской политической жизни.
В одно серое ноябрьское утро я присоединился к паломникам. К этому времени очередь уже протянулась через Красную площадь метров на 90, спускалась по пологому склону за Историческим музеем, поворачивала за угол, через чугунные ворота проходила мимо вечного огня у памятника Неизвестному солдату и тянулась дальше примерно на 90 м, а затем постепенно исчезала, терялась где-то в сквере под стенами и башнями Кремля. Было холодно. Люди, одетые в пальто, стояли, прижав руки к бокам и засунув их в карманы. Когда наша часть очереди достигла усиленного милицейского заграждения у начала подъема, откуда Мавзолей еще не был даже виден, милиционеры и люди в штатском выровняли колонну и построили нас парами. После того, как мы прошли заграждение, женщины должны были сдать сумки (которые возвращают позднее). За исключением одной этой длинной человеческой колонны, на Красной площади совершенно не было людей, как на арене огромного колизея перед началом зрелища. Пустота площади усиливала настроение ожидания, вызывала ощущение порядка и дисциплины.
Я находился среди группы туристов из Восточной Германии, но со мной в паре шла высокая светловолосая русская женщина, с которой мы переговаривались, почтительно понизив голос. Колонна шла по брусчатке мостовой прямо по направлению к собору Василия Блаженного, затем внезапно в середине площади круто повернула на 90 градусов к Мавзолею Ленина. С места поворота бросался в глаза разительный контраст между двумя этими русскими святынями: собором Василия Блаженного с его беспорядочной красотой — разноцветным калейдоскопом витых и чешуйчатых луковичных куполов и шатровых кровель — и Мавзолеем — низким, строгим, без всяких украшений прямоугольным сооружением из красного гранита с его величавой простотой. Это было как бы наглядное проявление двух сторон русской души — экзотической и аскетической. И Сталин почти уничтожил одну из них к тому времени, когда угрожал снести собор Василия Блаженного.
На своем пути мы миновали многих милиционеров, но когда подходили к повороту, я заметил голубые погоны и петлицы солдат войск КГБ, расставленных через каждый метр, моя русская спутница и я инстинктивно прекратили разговор. Другие в очереди тоже замолчали. Один охранник в военной шинели вошел в очередь и, не говоря ни слова, поменял местами одну пару, поставив мужчину справа, а женщину слева. Большинство других пар уже шло в таком порядке, но охранник хотел добиться полного единообразия. Через несколько шагов другой охранник энергичным жестом потребовал, чтобы я вынул руки из карманов. Мы сделали поворот. Внезапно один офицер вытолкнул из очереди темноволосого русского, шедшего впереди меня.
— Что это — строго спросил офицер, указывая на какой-то предмет, торчащий у этого человека под пальто.
— Ничего, — ответил русский, — просто сверток.
— Это запрещается. Вы должны выйти, — скомандовал офицер и показал через площадь к выходу, откуда мы пришли, как хозяин, прогоняющий со двора бродячую собаку.
Спутницы русского — женщина рядом с ним и женщина за мной — выглядели удрученными, но никто не протестовал (я, разумеется, не знаю, было ли им известно — поскольку такие сведения всегда замалчиваются, — что несколько месяцев назад в Мавзолей была брошена граната, в результате чего погибло, по крайней мере, три человека). Подошел человек в штатском и заставил русского, выведенного из очереди, показать злополучный сверток. Ровный порядок очереди нарушился к ужасу как охранников, так и туристов. Человек в штатском ощупал сверток — длинный тонкий предмет в оберточной бумаге. «Что это?» — спросил он. «Детская игрушка, — ответил русский робко. — Я ее только что купил». «Ладно, пропустите его», — сказал человек в штатском солдатам в форме. Затем он обратился к русскому: «Несите ее на виду в левой руке; опустите руку вот так», — и он вернул сверток. Русский пустился было бегом догонять своих друзей, продвинувшихся с очередью, но его остановил возглас другого охранника: «Не бежать!» Я слышал, как за моей спиной полная дама из Лейпцига саркастически шепнула своему спутнику: «Вот это дисциплина!» А мы тем временем уже приближались к ступенькам Мавзолея. Охранники давали указания мужчинам снять шапки, продолжая зорко ощупывать глазами людей. Какой-то солдат вдруг заметил, что пальто одного туриста из Восточной Германии несколько оттопыривается. Очередь приостановилась, но это оказалась лишь пара перчаток. Очередь двинулась дальше. Мы прошли между двумя замершими часовыми почетного караула, держащими в неподвижном салюте ружья, поблескивающие примкнутыми штыками, и вошли в Мавзолей. Стоящий прямо перед нами офицер КГБ направлял колонну налево. Люди шли довольно быстро, или это так казалось в прохладном, черного мрамора нутре Мавзолея, — налево, затем направо, два лестничных пролета вниз и прямо в главный склеп. На каждом повороте — вооруженные охранники в форме, внимательно наблюдающие за движущимися людьми. Чем ближе мы подходили к Ленину, тем жестче становился надзор. В самом склепе я насчитал, по меньшей мере, 13 вооруженных солдат: четырех — с примкнутыми штыками — по углам ярко освещенного стеклянного гроба, в котором покоится Ленин, других — в стратегически важных местах. Колонна быстро шла вокруг гроба. Склеп построен так, что посетители, входя, немедленно поворачивают направо, поднимаются на половину лестничного пролета вдоль стены, поворачивают налево и проходят вдоль другой стены по балкону, с которого виден стеклянный гроб с Лениным, снова поворачивают налево, опять спускаются на половину пролета по другой лестнице и выходят из помещения. Этот полукруговой маршрут позволяет увидеть Ленина с боков и со стороны ног, но ни разу посетители не приближаются к гробу более чем на 3–4 м и ни разу нельзя остановиться даже на мгновение и просто посмотреть. Когда мы шли вокруг гроба, один охранник подошел вдруг к какой-то женщине и с силой потянул ее за руку; по видимому, она на минуту отклонилась от установленного маршрута. Как и другие посетители, я был настолько поглощен подъемом и спуском по ступеням, так остерегался налететь на часовых или на других туристов, что почти не имел возможности рассмотреть лежащего в гробу, чтобы убедиться в том, было ли это тело действительно хорошо сохраненными останками Ленина, или, как предполагают русские, говоря об этом лишь в частных беседах, работой какого-то искусного мастера по восковым фигурам.
При том огромном влиянии, какое оказал Ленин на ход истории, он кажется удивительно маленьким в этом своем черном костюме с черно-красным галстуком. Его лицо и руки — единственно видимые части тела — и в самом деле кажутся восковыми. Они имеют желтоватый, слегка темный оттенок, но больше ничто не выдает в них следов времени, прошедшего со дня смерти этого человека, полустолетия, за которое мумия подвергалась таким процедурам, как эвакуация в Куйбышев во время Второй мировой войны, когда немцы угрожали Москве, а также ежегодные реставрации, выполняемые опытными советскими специалистами.
Даже после того, как мы уже миновали гроб, бросив беглый взгляд на Ленина, бдительность охраны не ослабела. Безмолвно мы поднялись еще на два лестничных пролета. Люди шли невероятно тихо, и все же позади себя я слышал, как кагебисты настойчиво требовали молчания. Только по выходе из Мавзолея, когда мужчины стали надевать шапки, я, наконец, почувствовал себя так, словно могу снова нормально дышать. Немцы с удивлением бормотали что-то о строгости дисциплины. Моя русская спутница поинтересовалась моим впечатлением. Я сказал ей, что никогда прежде, ни в одном мемориальном сооружении не видел таких строгостей, такого усиленного контроля. «Американские мемориалы обычно открыты для свободного обозрения, — сказал я, — а в Париже, у могилы Наполеона, куда посетителей пускают группами, я заметил, что они соблюдают почтительное молчание, но подобной бдительности и мер безопасности там тоже нет». «Видите ли, — сказала она в ответ, — так мы охраняем нашего вождя». Она не пыталась защищать советские методы, как это обычно делают русские при таких сравнениях, и мне показалось, что я уловил ироническую нотку в ее голосе, но сказано это было без улыбки, без малейшего намека на то, что и она считает все эти меры чрезмерными. Однако когда мы подошли к могилам героев гражданской войны и бывших вождей, в том числе и Сталина, у кремлевской стены, где меры безопасности были значительно менее строгими, женщина, слегка подтолкнув меня локтем и подмигнув, тихонько заметила: «Ну вот, видите, здесь более свободно».
Изображение советского коммунизма как светской религии давно стало общепринятым, но мне лично справедливость такого подхода открылась тогда, когда я впервые лицом к лицу столкнулся с советским культом Ленина во всей его интенсивности. Кремлевские лидеры используют имя Ленина в качестве постоянного, почти мистического заклинания для обоснования законности любой проводимой ими политики: «Ленин был основателем государства, творцом революции, вершителем истории, и мы идем по его пути. Ленин был величайшим гением и мудрецом, который провидел, как социализм будет развиваться в нашей стране и распространяться по всему миру, и мы продолжаем его борьбу. Ленин был гуманным, добрым, чутким, с обаятельной улыбкой, заразительным смехом; в жизни он был прост и скромен, он был отцом гуманного общества, которое мы улучшаем с каждым днем».
Будь то торговля с Западом, предостережения о проникновении враждебной идеологии, решения о строительстве электростанций, лозунги о важности печати и кино или высказывания о ядерной войне (о которой Ленин и предполагать не мог, хотя цитаты из его произведений натягиваются так, будто он и ее предвидел) — для всего, что предпринимается в России сегодня, находятся высказывания Ленина, цитируемого, как священное писание. В политической системе, которая отрицает существование Хрущева и замалчивает значение Сталина, обоснование законности базируется на авторитете одного человека — Ленина. Именно ленинским кредо обосновывается непогрешимость Коммунистической партии и ее вождей.
В иерархии общественной символики Маркс — фигура четко второстепенная, но насколько второстепенная, я узнал как-то вечером, когда американскому дипломату среди прочего реквизита потребовался бюст Маркса. Дипломат организовал поиски небольшого бюста Маркса в магазинах столицы, на что потребовалось более двух дюжин человек. Маленькие бюсты Ленина продаются по всей Москве; много даже статуэток Тургенева и Толстого, но ни один из нас не смог найти в продаже бюста Маркса. Удалось раскопать лишь одно изображение Маркса — барельеф с профилями Ленина, Маркса и Энгельса вместе, который мы заняли у одного иностранного посла. Продавцы в московских магазинах удивлялись, что кому-то потребовался бюст или статуэтка Маркса: «У нас их никогда не бывает, — сказала мне одна озадаченная продавщица. — Никто их не спрашивает».
В противоположность этому изображения Ленина — вездесущая икона. Почитание его телесных останков напоминает культ святых мощей в христианстве и исламе. Попытка увековечить иллюзию бессмертия Ленина путем сохранения его останков в Мавзолее — другая явная аналогия с религией. Светские святыни для поклонения Ленину — скромные или гигантские памятники — рассеяны, как семена ветром, по всей этой необъятной стране. Над главной площадью каждого города возвышается статуя Ленина — ведущего, призывающего, произносящего речи, жестикулирующего или смело шагающего в светлое будущее. Ни одно государственное учреждение не обходится без портрета Ленина, пишущего, работающего, думающего, и, прежде всего, указывающего путь. Статуя Ленина, выкрашенная золотой краской, каждое утро приветствует детей в вестибюле нашей районной школы. На заводах, в институтах, общежитиях имеются «красные уголки» — часто мрачные маленькие комнаты с лозунгами, таблицами и фотографиями, в центре которых — всегда Ленин, как продолжение русской традиции, когда в каждом доме, в углу, висели иконы с изображением Христа, Божьей Матери и различных святых, перед которыми люди молились. Возможно, партия поняла, что русские по своей природе — глубоко религиозный народ, и решила использовать эту их черту для своих целей, либо сами люди, перейдя из одной религии в другую, инстинктивно поместили своего нового святого в угол на место старых.
В музее Ленина в Москве — красивом старом трехэтажном здании с высокими потолками, расположенном рядом с Красной площадью, — партийные ученые и пропагандисты собрали в 34 огромных выставочных залах более 10 тыс. памятных предметов, имеющих отношение к Ленину. Я видел, как туда приводят группы учащихся и студентов — не столько для экскурсий, сколько для сеансов идеологической обработки. В музее есть целый ряд интересных экспонатов: первый оттиск «Искры» — подпольной революционной газеты Ленина; чемодан с двойным дном, полые детские кубики, одежда с двойной подкладкой — для тайной доставки «Искры» в царскую Россию; черный «Роллс-ройс» Ленина; его рыжий парик и другие предметы, с помощью которых он изменял свою внешность; его трость с серебряным набалдашником. Но не на эти экспонаты экскурсоводы обращают внимание посетителей. Они занимаются, в основном, чтением подчеркнутых мест из произведений Ленина, его писем, газет, указаний своим соратникам, призывов с бесконечным повторением революционных штампов: «классовая борьба», «авангард рабочего класса», «партия нового типа», «большевики победили». Я наблюдал, как несколько групп молодежи в молчаливом оцепенении, с помутневшим взором, выслушивало эту непрестанную двухчасовую лекцию, а затем, как только экскурсовод внезапно прервал экскурсию, обойдя лишь 17 залов, и отпустил молодых людей, они Мгновенно исчезли.
Практически в каждом городе есть свой местный вариант музея Ленина. Однажды в далекой Сибири в якутской деревне (якуты — народ, напоминающий эскимосов) я посетил сельскую школу, где учительница с гордостью показала мне ленинскую комнату. Ее любимым экспонатом был сделанный детьми макет хижины, в которой якобы родился Ленин. В Таджикистане строители гигантской Нурекской плотины использовали впервые полученную электроэнергию для освещения укрепленного на вершине горы лозунга «Ленин с нами». В Ленинграде свисающие с крыш, установленные вдоль дорог (как щиты с изречением «Иисус спасает» на американском юге) транспаранты возглашают: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Культ Ленина достигает своего апогея 6 ноября, в канун ежегодного парада в честь захвата власти большевиками. В этот вечер 6 тыс. представителей советской элиты собираются в кремлевском Дворце Съездов на ритуальные торжества: передаваемый по телевидению доклад одного из ведущих членов Политбюро и концерт с участием лучших артистов, включающий сцены из балетных спектаклей Большого театра, выступления солистов оперы, исполнение патриотических гимнов хором баритонов и яркие народные танцы в национальных костюмах. А в перерыве между докладом и концертом на огромном экране разворачиваются киноэпизоды священной революции в стиле Эйзенштейна, мелькают кадры: штурм Зимнего; вождь мировой революции мечется на экране подобно персонажам ускоренных немых фильмов, непрестанно руководя массами, подогревая их революционный пыл, разжигая пламя революции; гремят залпы броненосца «Потемкин»; красногвардейцы устремляются во дворец; большевики побеждают; 1917 год сменяется 30-м. Хористы в рабочих одеждах поют революционные песни о труде, а на экране — период лихорадочной индустриализации: бригады строителей, сварщиков, множество подъемных кранов, грузовики, строительство плотин. Следующие кадры: 1941 год. Вторая мировая война. Груды бутылок с горючей смесью. Новобранцам раздают ружья. На заснеженной Красной площади — парад пехоты и танков, отправляющихся отсюда прямо на фронт, чтобы задержать наступление немецких войск, угрожающих Москве. Дети копают оборонительные траншеи. Солдаты в белых маскировочных халатах, увязая в снегу, идут в атаку. А на сцене уже другие хористы — все в касках — поют красноармейские песни. На экране — огни салюта. Парад Победы. В кульминационный момент бас с мощной грудью ревет в сопровождении хора «Коммунисты, вперед!» Солист, а вслед за ним хор с десяток раз повторяет этот призыв. Зажигается свет. Огромная сцена заполнена, по меньшей мере, двумя тысячами певцов — могучие горластые мужчины в черных костюмах, орущие слова песни, женщины в белых плиссированных платьях до полу, напоминающие лес коринфских колонн, дети в белых рубашках и красных галстуках — форме юных пионеров. Поистине грандиозный хор! Рядом с ним храмовый хор мормонов кажется октетом. Вся эта масса певцов гремит во всю мощь, а прожекторы ярким светом заливают величественную белую статую Ленина, выдвинутую в центр сцены. Хор ревет, как волны вечности, Ленин светится — одна рука в кармане, другая держит раскрытую книгу — снова живой. Ослепительная белизна статуи символизирует воскресение. Поистине религиозный момент, рассчитанный на то, чтобы внушить благоговение, оживить веру у тех, кто стал черствым, циничным и забывчивым. Это, разумеется, чисто коммунистическое действо, но оно вполне в духе русского характера, — ведь русские любят грандиозные зрелища. Отличная режиссерская работа!
Не только люди с Запада, но и сами русские понимают, что это — религиозный обряд. В частных беседах они отпускают шутки по адресу «Владимира Второго», имея в виду, что первым был великий киевский князь Владимир, который в 988 г. ввел на Руси заимствованное у Византии православие. Я помню официальное сообщение ТАСС в ноябре 1974 г. об открытии Мавзолея Ленина после ремонта, продолжавшегося 6 месяцев; целью этого сообщения было окружить Ленина неким религиозным нимбом: «С самой зари бесконечный людской поток протянулся через Красную площадь от гранитной гробницы, которую трудящиеся всех стран считают священной. За полстолетия 77 миллионов человек прошли в скорбном суровом шествии мимо гроба, в котором лежит гений человечества. И, начиная с этого дня, еще тысячи и миллионы людей из всех стран мира придут поклониться Ленину».
Создавая вокруг памяти Ленина невероятную пропагандистскую шумиху, советские руководители пытаются подогреть остывающий идеологический пыл, ибо за фасадом коммунистического конформизма обнаруживаются поразительные противоречия и ржавчина неверия. Конечно, существуют и энтузиасты, но столь же несомненно, что в аппарате ЦК КПСС — самом сердце системы — есть (и они известны моим друзьям) официальные лица, которые в узком кругу высмеивают своих руководителей и цинично относятся к системе. Мне лично довелось познакомиться с членами партии, которые являются близкими друзьями диссидентов, таких, как Александр Солженицын и Андрей Сахаров. Я знал и таких, которые тайком крестят своих детей, устраивают свадьбы и похороны по религиозному обряду, публично заявляют о своей лояльности, а в кругу друзей обмениваются анекдотами о партии. В конце концов, дочь самого Сталина, Светлана Аллилуева, бывшая коммунистка, обратилась к религии и дружила с некоторыми писателями-диссидентами. Ее отступничество так поразило Запад потому, в частности, что в западном мире бытует представление о типичном правоверном коммунисте как о некоем плакатном каноническом образе, исключающем существование скептиков, циников или неверующих внутри партии.
Наш собственный политический опыт не облегчает нам понимания этого явления. На открытой политической арене стран Запада тот, кто вступает в партию, делает это по убеждениям. А в Москве какой-нибудь подтянутый молодой человек откровенно расскажет, что хочет вступить в партию, «чтобы добиться продвижения по службе» или «съездить за границу, а без партийного билета на это нет никаких шансов». Другие приводят в качестве мотива вступления в партию семейные традиции или связи. Люди средних лет припоминают, что стали членами партии в пылу патриотизма военных лет. Немало и таких, которые вступали в партию во время наборов, организованных в войсковых частях, на заводах и в учреждениях, когда людей настойчиво уговаривали вступить в ряды КПСС для обеспечения предусмотренной нормы. «В наши дни в партию вступают почти без причины, — сказал один член КПСС, человек средних лет, — так же, как на Западе ходят в церковь — по привычке, а не из религиозных побуждений». Для карьеристов членство в партии — путь к власти, высокому положению привилегиям, а убеждения — дело второстепенное. Однако иностранцу нелегко проникнуть за идеологический фасад членов партии или любого советского чиновника, чтобы определить, кто из них искренне убежденный коммунист, а кто, как выразился один русский, — «редиска» (красная снаружи, белая внутри). Большинство коммунистов при встрече с иностранцами обрушивают на них такой догматизм, говоря о линии партии, что нормальный диалог становится невозможным. Может быть, это не более, чем заученная позиция, поскольку в присутствии переводчиков, экскурсоводов и других официальных лиц искренний разговор слишком опасен. Я вспоминаю, что как-то на конференции, о которой я должен был дать репортаж, один из ораторов вызвал у меня невероятное раздражение своими особенно категорическими неоднократными высказываниями. Каково же было мое удивление, когда я потом узнал, что этот человек в личной беседе с одним американцем выяснял возможности удрать на Запад. Навязшие в зубах публичные политические заявления этого человека были лишь прикрытием. У москвичей есть анекдот о барьере, на который наталкиваются иностранцы, пытаясь узнать, что же в действительности думают русские: американский ученый, приехав в Москву, спрашивает своего русского коллегу о его отношении к войне во Вьетнаме. Русский отвечает буквальной выдержкой из «Правды». Американец спрашивает его мнение о событиях на Ближнем Востоке, и русский приводит комментарий из «Известий». На другие вопросы американец слышит подобные же ответы. В конце концов, он раздраженно восклицает: «Я знаю, что пишут в «Правде», и в «Известиях», и во всех других газетах. Но вы-то сами что думаете?» «Не знаю, — отвечает русский беспомощно. — Я не согласен с тем, что я думаю».
Русские, с которыми мне довелось познакомиться поближе, рассказывали, как они и их друзья, отдав дань культу Ленина, находят затем способы использовать это в своих личных целях. Так, один лингвист, побывавший за границей, рассказывал мне об экскурсиях «По ленинскому пути» (излюбленный партийный лозунг), организуемых государственными экскурсионными бюро для советских граждан с целью посещения мест, связанных с жизнью и деятельностью Ленина. Несмотря на чрезмерные дозы пропаганды, эти экскурсии, по словам лингвиста, очень популярны, так как люди хватаются за возможность поездить по Германии, Польше, Чехословакии, Финляндии, а иногда даже по Швеции, Швейцарии, Франции, Британии или Бельгии — странам, в которых бывал Ленин, но которые обычно недосягаемы для большинства рядовых советских граждан. Симпатичный молодой рабочий из областного города под Москвой рассказал мне и о других экскурсиях. Время от времени заводы или другие организации из отдаленных городов заказывают автобусы для поездки в Москву с целью посещения музея Ленина. По прибытии в Москву «экскурсанты» заявляют своему экскурсоводу, что музей Ленина их не интересует и что им надо походить по магазинам. Рабочий рассказывал, что обе стороны договариваются встретиться к вечеру для краткого символического посещения музея с целью соблюдения формальностей, но многие даже и не заходят в музей. «Такое соглашение устраивает всех, — сказал мой юный знакомый. — Экскурсовод получает зарплату, почти не работая, люди успевают сделать покупки в Москве, что очень для них важно, а партийные деятели музея и завода могут записать, что рабочие изучают Ленина».
Отдать дань Ленину, чтобы добиться какой-то своей цели, — излюбленный способ многих русских либеральных интеллигентов, с помощью которого они стремятся расширить пределы дозволенного в искусстве и литературе. Художники часто используют сюжеты, связанные с Лениным, чтобы за счет этого добиться одобрения своих модернистских экспериментов в технике письма. Музыканты тоже применяют этот прием. Однажды виолончелист Мстислав Ростропович, которому за поддержку, оказанную им Александру Солженицыну, много месяцев отказывали в сольном выступлении, получил, наконец, разрешение исполнить в Московской консерватории Венгерскую сюиту Арама Хачатуряна. Программа открывалась оркестровой одой Ленину. Это расчистило путь для выступления Ростроповича. «Кое-что партии, а кое-что нам», — заметил один любитель музыки.
Уже много лет назад журналисты, ученые, писатели обнаружили, что, броско цитируя Ленина, особенно в начале и в конце статьи, можно протащить через цензуру материал, который иначе вряд ли бы прошел. Один западный ученый рассказывал, например, о книге об Африке, написанной советским специалистом по международным отношениям. Ученый считал, что книга написана хорошо, но недостатком ее являются встречающиеся то тут, то там неуместные цитаты из Ленина. Но когда, разговаривая с автором, ученый сказал об этом, тот откровенно признался: «Понимаете, ведь у меня есть редактор, он и вставляет эти цитаты». Очень популярный журналист рассказал мне, что он сам часами изучал работы Ленина, чтобы, использовав их в своих сомнительных, с точки зрения цензуры, статьях, сделать эти статьи более приемлемыми.