Это, по-видимому, не было также и ошибочной оценкой политических шансов Никсона (в конце концов, и некоторые американцы неверно их оценили). Для русских проблема была значительно глубже. Они просто не могли понять того факта, что многие американцы рассматривали нарушение закона в Уотергейте и попытки это скрыть как недопустимое нарушение основных принципов демократии. Русские не могли постичь, почему это дело вызвало такую сильную реакцию общественности. Они считали невероятным, что подобранному Никсоном «Политбюро» (именно так некоторые мои русские называли Холдемана, Эрлихмана, Митчелла и прочих) придется пройти через унижение, представ перед судом подобно обычным гражданам, и что вице-президент Агню и президент Никсон будут отстранены от своих постов. Советские лидеры не только не верили в серьезность этого дела, но, по-видимому, в глубине души сомневались и в его разумности. Только некоторые вольнодумцы в частных беседах выражали восхищение американской политической системой. Однако большинство русских, и среди них даже интеллигенты, не доверяющие собственной прессе и регулярно слушающие западные радиостанции, было озадачено, даже напугано тем, что американский Конгресс, судебные органы и пресса могут потрясти основы американского правящего аппарата и сознательно сделают это. Это не вязалось с их собственным политическим опытом. Их история не давала им никакой возможности понять правовые, нравственные и конституционные аспекты ограничения власти президента или его ответственности перед законом в нашей системе. Таким образом, ограниченные марксистско-ленинскими догмами и собственным политическим опытом, русские склонны были рассматривать Уотергейтское дело как фракционный заговор внутри той системы, которую советская пресса называет «Американские правящие круги», или как какую-то игру во власть демократической оппозиции.
«Когда сенатор Джексон станет президентом?» — такой вопрос занимал достаточно эрудированного московского юриста после отставки Никсона. И на этот раз, с точки зрения советского человека, это был вполне естественный вопрос. Уотергейтское дело до самого конца очень слабо освещалось в советской прессе. Некоторые из моих русских друзей полагали, что это объяснялось не только желанием сохранить репутацию Ричарда Никсона — личного партнера Брежнева по разрядке, но и стремлением оградить советское общество от опасных идей о возможности подвергнуть сомнению признанный авторитет. Однако в московских периодических изданиях можно было прочесть между строк намек на то, что Уотергейт является маневром, направленным против разрядки. «Мне хотелось бы подчеркнуть, что уотергейтский удар был нанесен после того, как демократическая партия потерпела поражение (в 1972 г.), — сказал Леонид Замятин, генеральный директор ТАСС, выражающий мнения Кремля, в единственной телевизионной «посмертной» программе по случаю отставки Никсона. — Он (Уотергейт) был по существу использован как главное оружие в межпартийной борьбе и ему была придана окраска конфликта между исполнительной властью в лице президента и законодательной властью, представляемой Конгрессом». Как и другие советские комментаторы, Замятин даже и не упомянул о фактах проникновения в предвыборный штаб демократической партии или о недоразумениях Никсона с налоговым управлением, но сетовал на то, что «посредством радио и телевидения была предпринята вполне определенная идеологическая обработка общественного мнения» против Никсона, этого «сторонника сближения с Советским Союзом».
Вышеупомянутый советский юрист сделал логичный вывод из подобных заявлений, когда спросил о сенаторе Генри Джексоне как о будущем хозяине Белого дома. Из передач «Голоса Америки» и даже из советской прессы он знал, что Джексон — самый влиятельный из демократов критик политики разрядки в Конгрессе. Это и дало ему повод сделать неизбежный вывод о том, что Джексон станет президентом. Форда он рассматривал как никому не известную временную политическую фигуру. Советские люди, помнящие смерть Сталина в 1953 г. и внезапное отстранение Хрущева в 1964 г., ожидали появления новой сильной личности. Все разговоры американцев о судебном преследовании казались им очковтирательством. Я припоминаю, что в апреле 1974 г., за четыре месяца до отставки Никсона, когда сенатор Эдвард Кеннеди, прибыв в Москву, торжественно провозгласил, что американские политические институты только укрепятся, если Уотергейтское дело будет доведено до конца, русские восприняли это заявление как вполне объяснимое лицемерие представителя демократической партии. По-видимому, Кеннеди и демократы одержат победу. Но представление о том, что для политической системы в целом может оказаться полезной фронтальная атака на ее собственного лидера, было настолько чуждым для русской концепции государственной власти, что казалось невероятным. «Что вы, американцы, делаете с вашим президентом?» — перевел мне один из советских корреспондентов вопрос своего коллеги (Уотергейтское дело тогда уже подходило к концу). Этот человек благожелательно относился к Америке и переживал из-за того, что там происходят такие неурядицы. «Как вы, американцы, поступаете с вашей страной?» — обрушился он на меня. «Следовало бы спросить: «Как Никсон поступает с нашей страной?» — возразил я. «Пусть так, — ответил он, — но подобные вещи случаются всюду. Думаете, у нас такого не бывает? — и он быстро приложил к уху ладонь, изображая подслушивание. — Конечно, всюду. Если что-нибудь подобное случается здесь, это тут же стараются замять, так что никто об этом и не узнает, а если какого-нибудь ответственного работника все же поймают на чем-либо подобном, его просто переведут на другую должность, на том же уровне. Высокому начальству, конечно, не о чем беспокоиться. Нет никакой нужды губить страну из-за того, что сделал Никсон». Он и многие ему подобные не изменили своего мнения и после того, как Уотергейтское дело было завершено, и Джеральд Форд совершил поездку во Владивосток, чтобы подтвердить свою верность политике разрядки. Нарушение демократии их никак не задевало.
Если Уотергейт озадачивал русских, то меня удивляла тоска рядовых советских людей по Сталину, а тоска эта, как и непонимание Уотергейта, проистекают все из тех же политических взглядов. Я приехал в Россию, имея представление о Сталине не только как о вожде военных лет и жестоком тиране, чьи беспощадные программы принудительной индустриализации и коллективизации создали советскую мощь, но и как о диктаторе, чьи кровавые чистки с их массовыми истреблениями стоят в одном ряду с преследованиями евреев Гитлером, являясь тягчайшими массовыми преступлениями против человечества в XX веке. Для меня, так же, как и для многих других на Западе, Хрущев, несмотря на непредсказуемость его импульсивных решений, неистовства по поводу берлинских событий, ракетную авантюру на Кубе, был в некотором роде героем, так как осмелился развенчать Сталина, разоблачить его преступления и реабилитировать некоторых из его жертв. Я знал, конечно, что группировка Брежнева круто изменила хрущевскую линию по отношению к Сталину. Эти люди начали постепенно реабилитировать его. Они приказали воздвигнуть скульптурное надгробие над могилой Сталина, поощряли создание приукрашенных литературных и кинематографических его портретов, стремились стереть память о кровавых Сталинских чистках, используя безликий термин «Культ личности»; получалось, будто единственным грехом Сталина было его тщеславие, а не убийство миллионов людей. Но для меня оказалось неожиданностью, что рядовые люди скрыто почитают Сталина, а Хрущева повсюду считают «мужиком», взявшимся не за свое дело, не признавая за ним никаких заслуг, и только либеральная интеллигенция и реабилитированные жертвы сталинских чисток — люди, непосредственно выигравшие от хрущевской политики, — относятся к нему иначе.
Любимым вином Сталина было «Киндзмараули» — крепкое красное вино из его родной Грузии, которое теперь, так же впрочем, как при жизни Сталина, очень трудно достать. В наши дни достаточно лишь поставить это вино на стол во время домашней вечеринки, чтобы вызвать поток тостов за Сталина. Один швейцарский дипломат рассказывал мне, что, оказавшись случайно единственным иностранцем на вечеринке, где собралась группа работников среднего уровня из Министерства иностранных дел, он был чрезвычайно удивлен, услышав, как присутствующие, подняв бокалы с киндзмараули, неоднократно произносили теплые тосты в честь Сталина. Мои друзья, советские интеллигенты, проклинающие Сталина, тоже возмущались, когда на вечеринке по поводу какого-то большого праздника у своих родственников-рабочих услышали, как собравшиеся распевают старые военные песни, в том числе и песню с припевом: «Выпьем за родину, выпьем за Сталина», поднимая рюмки с водкой за мертвого диктатора.
Грузины считаются в России не совсем советскими людьми; они известны как ярые националисты, и поэтому их преданность «своему человеку» — Иосифу Джугашвили, сыну сапожника, возвысившемуся до правителя Кремля, — воспринималась как одна из черт их характера, позволяющая им считать себя выше русских. Грузины не только пьют за Сталина и открыто возражают русским критикам его правления. Мне показывали фотографии, на которых запечатлены грузинские демонстранты, несущие в день советского праздника портреты Сталина вместе с портретами Ленина, Маркса и Энгельса — акт публичного почитания, невозможный в любом другом районе страны. Тем не менее по всей России немало людей, которые, очевидно, тоже тоскуют по Сталину, но ведут себя более осторожно.
Когда водителю такси в Баку — азербайджанцу — задали вопрос по поводу портретов Сталина, наклеенных на ветровом стекле его машины, он заявил: «У нас здесь любят Сталина. Он был сильный хозяин. При Сталине люди знали, на каком они свете».
В вагоне поезда Одесса — Москва директор завода, человек лет за пятьдесят, жалуясь на советскую молодежь с ее длинными волосами и неопрятным видом, и на ненадежность и расхлябанность рабочих своего завода, сказал: «Все они бездельники. Дисциплины-то, ведь сейчас нет никакой. Нам нужен сильный руководитель. Вот при Сталине была настоящая дисциплина. Если кто-нибудь опаздывал на работу на 5 минут…» — и он провел ребром ладони по горлу. Вот по какому времени он тосковал. Тридцатилетний библиотекарь в Ташкенте, русский по национальности, заявил: «Сталин вынес на своих плечах всю огромную тяжесть войны. Он создал мощь этой страны. Конечно, ошибки были, но совершали их другие люди, прикрываясь его именем. Он не должен был им так доверять, особенно Берии. Но посмотрите, чего Сталин достиг. Ни в коем случае не надо было убирать его из Мавзолея (в 1961 г.). Простым людям это не понравилось. Это была идея Хрущева, тупого и грубого человека, который растрачивал государственные средства на свои бредовые затеи вроде попытки вырастить кукурузу в Казахстане. Он и себя выставил на посмешище, и страну опозорил».
А вот слова Геннадия, совхозного бухгалтера: «Интеллигенция может себе мечтать о демократии, но широким народным массам нужен такой вождь, как Сталин, его сильная власть. Они не реакционеры; просто надоели им разные мелкие начальники, которые их обманывают, эксплуатируют, всячески подавляют. Массы хотят сильного хозяина, который сумел бы приструнить всю эту руководящую шушеру. Они помнят, что при Сталине материальные условия жизни были хуже, но зато директора совхозов и другое начальство их не грабили, не насмехались над ними. За местными властями был контроль».
Юрий, молодой рабочий-металлург лет двадцати с небольшим, сказал: «Вы хотите знать, что думают рабочие? Знаете пословицу: «Русским нужна широкая спина»? Это значит, что народу нужен сильный вождь, чтобы укрыться за его широкой спиной». Эта пословица имела больше смысла при Сталине, но она и теперь не потеряла своего значения. Вот что чувствуют рабочие. Они хотят сильного вождя, каким был Сталин, и не думают, что Брежнев принадлежит к руководителям такого типа».
Женщина-лингвист, лет пятидесяти с лишним: «Нынешние лидеры не умеют производить впечатление. Сталин знал, как это делается. Когда он был жив, за границей нас больше уважали и боялись».
Писатель шестидесяти с лишним лет, который провел 8 лет в сталинских исправительно-трудовых лагерях, попытался объяснить скрытые симпатии к Сталину среди рабочих и крестьян так: «Имя Сталина имеет огромное влияние на народ, на массы. Они считают, что он построил страну и выиграл войну. Сейчас они видят, что сельское хозяйство расстроено, промышленность расстроена, вся экономика расстроена, и конца этому не видно. Их беспокоит повышение цен.
Они считают, что если бы у власти был жесткий правитель, такой, как Сталин, мы не имели бы этих забот. Люди забывают, что и тогда было плохо, забывают о страшной цене, которую мы заплатили».
Людям из стран Запада трудно понять эту забывчивость, так как для них имя Сталина неразрывно связано с массовыми чистками, память о которых постоянно поддерживается и биографиями Сталина, выходящими на Западе, и солженицынским «Архипелагом ГУЛАГ». Но русские страдают исторической амнезией, проистекающей из бесконечного за годы советской власти переписывания истории. Я понимаю, что это звучит несколько фантастично, но я четко осознал это после рассказа Евгения Евтушенко. Он был очень взволнован, когда мы встретились однажды в снежный воскресный вечер у старой красивой церкви в поселке писателей «Переделкино». Всего несколькими днями ранее арестовали Солженицына, и у Евтушенко были неприятности из-за посланной Брежневу телеграммы, в которой он, хотя и в мягкой форме, выразил свой протест. Поэт был в синем тренировочном костюме, но выглядел слишком серьезно для человека, собирающегося размяться. Возможно, так он «прикрывал» встречу со мной у церкви. Своим напряженным резким голосом он с невероятной быстротой стал рассказывать, как приходится читать «ГУЛАГ» — тайно, в спешке, потому что тогда в Москве ходило всего несколько контрабандных экземпляров книги и на ее прочтение давали только сутки. Люди читали ночь напролет и передавали книгу другим. Евтушенко был взволнован тем, что объявленный вечер его стихов был отменен; это побудило поэта распространить документ, разъясняющий его позицию.
Больше всего меня поразила не половинчатость защиты Солженицына поэтом, а его глубокая боль по поводу ужасающего невежества молодого поколения в отношении Сталина. Прошлым летом в Сибири, как писал Евтушенко, когда он и группа молодежи сидели вокруг костра, юная студентка потрясла его, предложив тост за Сталина. Он спросил ее, почему именно за Сталина.
— Потому что тогда все верили в Сталина, и эта вера помогала им побеждать, — ответила она.
— А вы знаете, сколько человек было арестовано за время правления Сталина? — спросил я, — продолжал Евтушенко.
— Ну, скажем человек 20 или 30, — ответила она.
Вокруг костра сидели другие студенты примерно ее возраста. Я стал и им задавать те же вопросы.
— Около 200, — сказал один парень.
— Может быть 2000, — предположила другая девушка. Один лишь студент из 15 или 20 заявил: «Мне кажется, около 10000». А когда я сказал им, что количество жертв исчисляется не тысячами, а миллионами, они не поверили мне.
— Вы читали мое стихотворение «Наследники Сталина»? — поинтересовался я.
— А у вас есть такое стихотворение? — спросила первая девушка.
— Где оно было напечатано?
— В «Правде», в 1963 г. — ответил я.
— Но тогда мне было только восемь лет, — ответила она в некотором замешательстве.
«И я вдруг понял так ясно, как никогда ранее, что у нынешнего молодого поколения действительно нет никаких источников, из которых они могли бы узнать трагическую правду о том времени, потому что в книгах или учебниках об этом не пишут. Даже публикуя статьи о героях нашей революции, которые погибли во время сталинских репрессий, газеты хранят молчание о причинах их смерти. В предисловии к только что выпущенному однотомнику Осипа Мандельштама нет ни одного упоминания о том, что он был замучен в лагере. Правда заменена молчанием, а молчание — это фактически ложь.»
Было бы неверным представление о том, что сталинский террор повсеместно забыт или что Сталина повсеместно почитают. Не только такие, как Евтушенко, или жертвы чисток и их семьи (а их многие тысячи) отказываются поддерживать тосты за Сталина. Есть и другие. Один журналист рассказал мне о своих друзьях-либералах, занимающих определенное положение в партии, которые втайне боятся неосталинистов и оказывают им сопротивление, так как опасаются, что не переживут нового периода чисток. Я знаю также об офицерах, осуждавших в частных разговорах уничтожение Сталиным высшего командного состава армии во время чисток, о директоре завода, проклинающем Сталина за то, что он не сумел предвидеть нападение Гитлера в 1941 г. и отказался от американской помощи по плану Маршалла после войны. И все же по сравнению с непрестанным высмеиванием Хрущева эта критика Сталина представляется незначительной. Для упомянутого водителя такси Хрущев был сумасбродным болтуном. В прессе регулярно подчеркивается пренебрежение к Хрущеву настойчивой демонстрацией правильности политики партии после его падения или неловким молчанием о нем после его смерти. Хрущева поносили отчасти потому, что его преемники сочли, что он будет хорошим козлом отпущения, мишенью, на которую можно направить всеобщее недовольство. Но мне казалось, что более серьезной причиной стремления нынешних лидеров принизить Хрущева было разоблачение им Сталина, которое поставило под сомнение непогрешимость партии. Хрущев вызвал неуверенность в необходимости подвигов и самопожертвования миллионов людей, совершавших эти подвиги и приносивших эти жертвы во имя сталинского дела и с именем Сталина на устах; Хрущев показал своим соотечественникам, что многие из них — либо глупцы, либо преступники из-за молчаливого низкопоклонства перед Сталиным.
Сегодня те, которые тоскуют по добрым старым временам, если не говорить о чистках (а это как раз то, чего хочет большинство русских), больше всего горюют по сталинскому стилю руководства. Время притупило память о страшной злобности Сталина, о его параноидной подозрительности, о его тираническом самодурстве. Как вождь, который выковал современное государство, закалил народ во время войны и привел его к победе, а затем заставил остальной мир трепетать перед советской мощью, Сталин олицетворяет власть. Знаменательно, что когда советские официальные деятели или гиды говорят о времени, ставшем рубежом между царизмом и коммунизмом, они не говорят о советской конституции, как сделали бы американцы, или об установлении Четвертой или Пятой республики, как сделали бы французы. Они говорят об «установлении советской власти». Это не просто вопрос словоупотребления или неточного перевода. Это — ключ к пониманию политического мышления русских. Для них вся суть в том, что одна форма власти сменилась другой. В этой основной формуле русской истории такие слова, как «конституция» и «республика», не фигурируют. Многие русские используют слово «власть», когда вспоминают о Сталине, потому, что им импонирует лидер, обладающий сильной властью. Наибольшим достоинством Сталина, русские считают то, что он был крепким хозяином. Он сплотил народ благодаря своей крепкой хватке, и русским нравилось чувствовать себя в сильных руках. В представлении многих людей среднего возраста и пожилых о том, как следует управлять Россией, образ Сталина занимает настолько существенное место, что даже сейчас они вспоминают, в какую панику повергла их его смерть. «Мы буквально не знали, что станет со страной, как мы сможем выжить без Сталина», — сказал в разговоре со мной один интеллигент.
Такое отношение русских к власти характерно не только для руководителей, стоящих во главе государственного аппарата. На заводах, стройках, в колхозах и совхозах я слышал, как рабочие, инженеры-строители или колхозники с гордостью говорили о своем местном начальнике как о «сильном хозяине», потрясая рукой, сжатой в кулак, чтобы наглядно показать энергичную хватку начальства. Им нравится ощущение, что над ними есть крепкая власть. Мне вспоминаются сетования одного специалиста по поводу неизбежного, как он считал, спада в осуществлении советской программы освоения космоса после смерти ее руководителя Сергея Королева в 1966 г. «После этого, — сказал он, — мы не могли соперничать с американцами, начался беспорядок, неразбериха. Слишком много «начальников» и ни одного хозяина. Без крупного руководителя невозможно ничего добиться». После того, как на Парижской авиационной выставке в 1973 г. разбился советский сверхзвуковой транспортный самолет ТУ-144, один инженер высказал следующие соображения: «Если бы был хороший сильный руководитель, он позаботился бы о том, чтобы все было сделано как следует, и чтобы не было подобных ошибок». Меня особенно поразило, что такие надежды на сильного руководителя возлагал молодой технически грамотный интеллигент, чье образование должно было бы научить его правильно оценивать роль коллектива, управления и координации сложной современной технологии в успешном выполнении такого проекта. Но и ученые говорили мне, что институты или целые области научных исследований страдают из-за отсутствия одного главного руководителя. Поражение советской сборной по хоккею, нанесенное ей Чехословакией со счетом 7:2 во время всемирного хоккейного чемпионата в апреле 1974 г., один советский болельщик тоже объяснил тем, что у команды нет сильного руководителя, и обвинял в поражении слабовольного тренера. «Тарасов был диктатором, — сказал он, вспоминая прежнего тренера, — он был груб, но заставлял команду тренироваться и тренироваться. При нем они играли лучше. С русским человеком надо быть твердым, очень твердым».