Франции, Англии, всех стран северной и центральной Европы, Японии, Австралии, Новой Зеландии, нескольких нефтедобывающих арабских стран, Восточной Германии и Чехословакии. Путешествуя по России, я заметил, что на заводах, в магазинах, колхозах и совхозах, столовых и парикмахерских — везде раздуты штаты, и это подтверждается статистикой. Согласно данным, опубликованным в советском «Экономическом еженедельнике» за 1973 г., советская промышленность вдвое уступает в эффективности американской: эффективность строительной промышленности достигает примерно двух третей американской, а сельского хозяйства — одной четвертой. В отдельных статьях некоторых советских экономистов, занимающихся проблемами эффективности производства, отмечалось, что на заводах, купленных на Западе, русские используют в несколько раз (до восьми) большее количество рабочих, что сводит на нет эффективность западной технологии.
Кажется, что все сказанное плохо вяжется с успехами советских космонавтов (осуществляющих совместные с американцами полеты) или со зловещими предостережениями западных генералов и адмиралов, запуганных новыми поколениями атомных подводных лодок или советских ракет с множественными боеголовками. Как удается Советам создавать видимость такого благополучия, если советская действительность так плоха? Объяснение этого парадоксального положения — двойственное. Объяснением служат, с одной стороны, особенности русской психики, навязчивая идея русских — преодолеть историческую отсталость России по сравнению с Западом. Это не только вопрос мощи, но и национального престижа. Подобно своим предшественникам-царям, советские лидеры одержимы жгучим чувством неполноценности и решимостью преодолеть вековую отсталость страны. Не кто иной, как Сталин выразил это стремление, когда в 1934 г. заявил: «Задержать темпы — значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость: за отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно».
Почти невозможно переоценить значение этого гложущего комплекса неполноценности как фактора, объясняющего сегодняшнюю советскую позицию в отношениях с Западом. Русские полны решимости больше не отставать, не быть на втором плане, но заставить американцев — своих главных соперников на современной мировой арене — относиться к себе, как к равным. По современным понятиям, величие государства определяется его мощью как атомной державы и его достижениями в космосе. Значит, русские пойдут на все жертвы, чтобы добиться равенства с Америкой или, по крайней мере, создать впечатление такого равенства именно в этих областях. Поэтому за период с 1958 по 1973 гг. Россия потратила 45 млрд. долларов, по западным оценкам, на космические полеты с человеком на борту, в то время как Америка за тот же период и на те же цели израсходовала 25 млрд. После высадки американцев на Луне осуществление совместного с американцами полета со стыковкой в космосе «Аполлона» и «Союза» имело для русских решающее значение; им важно было покончить с представлениями об отставании в космосе и создать впечатление равенства с Америкой.
С другой стороны, создавать видимость благополучия советской власти помогает неоднородный характер советского общества. На Западе развитие военной промышленности тесно связано с общим технологическим уровнем всей экономики. Не то в России. К делу, очень важному для государства, подход здесь особый, обеспечивающий этому делу все шансы на успех. Когда речь идет о руководителях партии и правительства или крупнейших ученых, балетных труппах, писателях, спортсменах — людях, действительно ценных для государства и для поддержания его престижа на Западе, — для них не жалеют никаких усилий и никакой роскоши, хотя рядовым гражданам приходится для этого потуже затягивать пояса. Один американский врач, отмечая эти контрасты советского общества, сказал мне как-то: «Русские способны послать человека в космос, но не могут добиться, чтобы у них постоянно не ломались лифты. Они в состоянии провести самые сложные исследования вирусов, но не могут достаточно хорошо лечить обычную болезнь.» По-моему, дело тут не только в способности, но и в выборе. Дрянные потребительские товары для всех никак не могут служить мерилом качества тех товаров, которые получает элита или Министерство Обороны.
Оборонная промышленность и программы освоения космоса не только являются объектами первостепенной государственной важности, на которые отпускаются самые крупные ассигнования, но и действуют по системе, совершенно отличной от того, что происходит в остальных отраслях экономики. Семюэль Пизар, американский юрист, писатель и консультант по торговым связям между Востоком и Западом, очень тонко заметил в беседе со мной, что военная промышленность — это «единственный сектор советской экономики, который работает по законам свободного рынка в том смысле, что заказчики могут получить те виды оружия, которые им нужны. Вообще говоря, советская экономика носит принудительный характер. Продукция предприятий, выпускаемая без использования результатов открытий и новой технологии, разработанной советскими учеными в лабораториях и институтах, повторяет, по существу, старые образцы и навязывается потребителям по разнарядке сверху. Но военные заказчики, подобно потребителям на Западе, имеют возможность выбора. Они имеют право сказать: «Нет, это не то, что нам нужно». У них, кроме того, есть возможность испытать свои танки или ракеты «САМ-6» или «САМ-7» в действии, так как эту технику Россия с большой выгодой продает арабам, а «реакция рынка» доводится до сведения изготовителей вооружения.»
Кроме того, Министерство обороны не только имеет свою собственную систему «закрытых» военных заводов, но и внутри всей советской промышленности военные заказы выполняются по иным стандартам, чем обычные, гражданские. Юрий, рабочий-металлург, рассказывал мне, что на его заводе различали продукцию трех различных категорий; для каждой из них имелись отдельные сборочные линии и отдельные рабочие бригады, оплачиваемые по разным ставкам, даже если они выпускали одни и те же изделия. Одна категория — военная продукция; вторая — продукция, идущая на экспорт; и третья — товары «обычного» внутреннего потребления. «Гвоздь, кнопка, чайник, металлы, спецодежда, одеяла, рукавицы или какой-нибудь прибор — все подлежало такой классификации», — сказал он. Иосиф, инженер-холодильщик из южной России, рассказывал то же самое: «За обычную продукцию платят меньше, — сказал он. — За экспортную и военную — больше, но и требования выше. На работу затрачивается больше времени, и требования к качеству изделий значительно выше. Такую работу обычно поручают высококвалифицированным рабочим».
Рашид, мастер с ташкентского завода тракторных деталей, рассказывал, что когда его завод получал военные заказы на «выключатели, фонари или что-либо подобное, скажем, для ракет, из армии присылали подробные инструкции по контролю качества деталей. Я сам подписывал документы о том, что наша продукция не соответствует техническим условиям оборонной промышленности, и тогда мы продавали эти изделия колхозам и совхозам — различные приборы, инструменты, гаечные ключи, отвертки, запасные части и т. д.».
Другой мой знакомый, специалист по программированию ЭВМ, работавший с автоматическими системами управления на многих предприятиях, в том числе «закрытых» оборонных или смешанных — военно-гражданских, рассказал, что нет никакого сравнения в контроле качества даже самых обычных изделий гражданского назначения и для военной промышленности. «Эффективность военных и космических программ основывается на жестком контроле продукции, — сообщил он. — На каждом заводе сидят офицеры (причем на крупных заводах это — генералы), которые действуют в соответствии со строгой армейской дисциплиной. Они уполномочены не принимать брак, и они бракуют большое количество изделий, что часто обходится очень дорого. Но раздутый бюджет допускает подобные расходы. На одних и тех же заводах рабочие производят хорошие холодильники для военных потребителей и холодильники, часто ни на что не годные для обычного гражданского рынка, но это никого не волнует, так как гражданская продукция не подвергается настоящему контролю качества. Я видел, как делали транзисторы. Обычно из 100 транзисторов военные представители выбирают только один или два. Некоторые экземпляры отбрасываются как негодные, а остальные отправляются на гражданский рынок».
Однако даже в этих областях первостепенной для государства важности — в военной промышленности и в программах космических исследований — так же, как и на важнейших гражданских объектах, советские стандарты не соответствуют западным. Считается, например, что в области электронно-вычислительной техники русские отстают от Америки примерно на 10 лет. В начале 1975 г. в бюллетене Советской Академии Наук сообщалось о том, что вычислительных машин в Советском Союзе примерно в 10 раз меньше, чем в Америке, причем большая их часть — транзисторные, низкого быстродействия машины второго поколения, тогда как в Соединенных Штатах широко применяются быстродействующие вычислительные машины третьего поколения на микросхемах. Но отличие не только в выпуске устаревшего оборудования. Многие советские специалисты по вычислительной технике говорили мне в частных беседах, что программирование в Советском Союзе находится на значительно более низком уровне, чем на Западе. Еще более серьезной проблемой, как рассказывал мне инженер по электронике, имеющий многолетний опыт работы на оборонных заводах, является ненадежность вычислительных машин и другого электронного оборудования. «Наши вычислительные машины постоянно выходят из строя, — сказал он. — И простаивают столько, что с вашими даже сравнить невозможно. Ваши гораздо более эффективны».
То же относится и к товарам, идущим на экспорт: особые требования, предъявляемые к экспортной продукции в СССР, не повысили качества советской техники настолько, чтобы сделать ее привлекательной для Запада. Может быть, наилучшим критерием для оценки различий в экономике Востока и Запада служит однобокий характер торгового обмена техникой. Согласно советскому ежемесячнику «Внешняя торговля», в 1974 г. промышленно-развитые страны Запада закупили у Советского Союза оборудования и станков на сумму всего 170 млн. рублей (220 млн. долларов), тогда как объем закупок западной техники составил 2 млрд. рублей (2,67 млрд. долларов) — соотношение почти 12:1 не в пользу Москвы. Если бы не нефть, природный газ, золото, хром и редкие металлы, т. е. экспортные товары, характерные, в основном, для стран со слаборазвитой экономикой, Москва не могла бы торговать с высокоразвитыми странами Запада. Советские ученые признают, что точная механика, точная аппаратура, точная биохимия — это те области, в которых их страна отстает. «Легче производить атомные бомбы или изотопы, чем транзисторы или биохимические препараты, — сказал один физик. — Мы никогда не были в состоянии создать точную технику и отстаем на много лет».
Концентрируя основные усилия и ресурсы в военной промышленности и освоении космоса, русские добились значительных достижений в этих областях, опередив все страны, кроме Америки, частично, правда, потому, что другие страны и не пытались добиться превосходства в этих областях. Однако наиболее осведомленные специалисты на Западе считают, что в разработке сложных ракетных систем и в области пилотируемых космических полетов Соединенные Штаты все еще на несколько лет впереди, хотя русские упорно пытаются их догнать. Полет «Аполлона» и «Союза» со стыковкой в космосе в июле 1975 г. показал превосходство Америки в этой области. В период подготовки к совместному полету один советский космический корабль с человеком на борту потерпел неудачу при запуске, а другим не удалось осуществить стыковку. Во время выполнения самого совместного полета русские космонавты испытывали значительно больше трудностей при стыковке с «Аполлоном», чем американцы. Не случайно в программе полета американским космонавтам была отведена более активная роль. Когда я по телевизору наблюдал за этим полетом, мне вспомнилось высказывание Венса Бренда, одного из членов экипажа американского космического корабля. Это было на приеме, устроенном по случаю 4 июля в Американском посольстве в Москве, в 1974 г., т. е. за год до совместного полета русских и американцев. Бренд и другие американские космонавты незадолго до того прибыли в Советский Союз, чтобы познакомиться с русскими космонавтами и их кораблем. Когда я спросил Бренда, каково его общее впечатление, он, не спеша, выпил стакан сока и попытался уклониться от ответа. В конце концов, он проговорил: «Так вот, после того, как я увидел «Союз» вблизи, мое восхищение русскими космонавтами возросло безмерно». Один американский чиновник, специалист по космосу, комментируя это замечание, сказал, что американские астронавты были удивлены, обнаружив, насколько примитивным оказался корабль «Союз» по сравнению с американским «Аполлоном», побывавшим на Луне. «Советские космонавты участвуют в полете в космос лишь пассивно, — сказал этот американец. — Они — только пассажиры. Их не подпускают к управлению кораблем, они не могут изменить программу полета, что обычно делают наши астронавты». Американцы, которые старательно избегали публичных сравнений, неприятных для Москвы, были также удивлены ограниченностью средств обеспечения жизнедеятельности, зашиты и аварийного спасения экипажа, заложенных в устройстве советского космического корабля, равно как и способом устранения некоторых неполадок. «Русские просто кое-как устраняют отдельную неисправность, — сказал этот американский чиновник, — тогда как американские специалисты, применяя системный метод, обычно выясняют источник неисправности, проверяют всю систему и стараются осуществить профилактический ремонт. Это — показатель не только огромной разницы в техническом мышлении, но и в самом подходе к проблемам организации и управления в целом.
Эти проблемы, в конечном счете, всегда были «больным местом» в советской экономике. Полстолетия назад Ленин призывал своих товарищей-большевиков изучать американские методы управления. В наши дни проповедует в числе прочих подобные идеи зять Алексея Косыгина Джермен Гвишиани. Любопытно, что к числу наиболее решительных сторонников реформы управления в СССР относятся влиятельные лица в советском военном аппарате, действующие из-за кулис.
Изредка какой-нибудь журнал, наподобие «Коммуниста Вооруженных Сил», осторожно критикует жесткость советского планирования и убеждает в необходимости большей гибкости. Из частных бесед я почерпнул вполне заслуживающую доверия информацию (ставшую известной в конце 1973 г. через высокопоставленного коммунистического лидера одной из западно-европейских стран, который имел контакты на высшем уровне в Москве) о том, что среди высшего военного командования, а также высшей промышленной технократии наблюдается серьезное беспокойство по поводу недостатков управления советской экономикой. Эти люди стремились существенно уменьшить вмешательство аппарата ЦК КПСС в функционирование экономики. В этом, конечно, и состояла одна из важнейших целей экономической реформы, выдвинутой в 1965 г. премьер-министром Косыгиным. Тогда полагали, что советская экономика может вырваться из технологического застоя, и в нее можно вдохнуть новую жизнь, если предоставить руководителям промышленных предприятий значительно большую свободу действий в управлении предприятиями. Предполагалось уменьшить значение валовой продукции как основного показателя экономического процветания и вместо нее сделать упор на рентабельность, стимулировать эффективность, к чему призывали некоторые сторонники экономической реформы практически со времени смерти Сталина в 1953 г. Но к концу 60-х годов реформа Косыгина была провалена как партийным руководством, так и союзными министерствами, не желавшими отказаться от полноты своей власти и передать какую-либо часть ее промышленным предприятиям. Мои советские друзья утверждали также, что Москва была напугана политическими последствиями либерального экономического сдвига в Чехословакии в 1968 г., и этот страх тоже способствовал провалу экономической децентрализации в Советском Союзе.
В апреле 1973 г. было выдвинуто другое предложение, на этот раз Брежневым: создание крупных промышленных конгломератов, называемых производственными объединениями, которым предполагалось предоставить новые широкие полномочия, включая несколько большую самостоятельность в непосредственных торговых сделках с зарубежными странами. В поддержку этого предложения в «Правде» была опубликована на редкость решительная статья ведущего либерального экономиста одного из правительственных учреждений Абеля Агенбегяна. Он сообщил, что 90 % из более чем 1000 опрошенных руководителей промышленных предприятий заявили, что необходимо предоставить им возможность более самостоятельно, более гибко принимать решения, а 80 % объяснили наличие трудностей на своих предприятиях вмешательством в их работу высших властей.
Наиболее откровенным в процессе этой показательной кампании было выступление Николая Смелякова, замминистра Министерства внешней торговли, возглавлявшего в прошлом Амторг (советскую торговую компанию в Америке) и побывавшего во многих странах Запада. Смеляков на редкость откровенно (по советским понятиям) критиковал советскую промышленность за ее неконкурентоспособность. В своей статье, опубликованной в декабрьском номере «Нового мира» за 1973 г., он хотя и завуалированно, подверг сомнению некоторые каноны советской экономики — нормы выработки и выпуска продукции, показатели выполнения плана, знаки качества, подчеркнув, что при суровых законах международной торговли единственным критерием является конкурентоспособность. «Открытое признание этого факта, — заявил он, — было бы «хорошим лекарством» для советской промышленности». Его статья давала ясно понять, что он считает советскую бюрократию с ее ограниченностью слишком косной, упрямой и лишенной воображения, а советскую промышленность — неспособной обеспечить сбыт своей продукции, приспособиться к запросам потребителей и предоставить соответствующее обслуживание и поставки запчастей. «В то время как наши организации по планированию и сбыту писали договоры о том, сколько и какое оборудование может пойти на экспорт, и можно ли продать меньше, а получить значительно большую прибыль без поставок необходимых запасных частей; в то время, как они спорили о том, не будет ли унизительным для нашего достоинства производить на экспорт лучшие товары, чем для внутреннего потребления, и нельзя ли продавать заграницу машины, не пользующиеся спросом на внутреннем рынке, либо воздержаться от экспорта оборудования, пользующегося большим спросом внутри страны, высокоразвитые капиталистические страны уже захватили рынки, овладели ими, окопались там, укоренились и обеспечили себе экспорт машин и оборудования в огромном масштабе, полностью монополизировав целые отрасли промышленности, работающие на экспорт», — писал Смеляков.
Такая резкая критика, за которой вероятно, стоял кто-нибудь сверху, может быть даже Брежнев, наводила на мысль о том, что в советской экономике повеяли новые ветры. На Запад просочилось известие, что в ноябре 1973 г. на закрытом заседании Брежнев добивался некоторых изменений в управлении и планировании с целью повышения эффективности советской промышленности. Примерно в это же время некоторые передовые экономисты-математики отстаивали необходимость смягчения жесткой формы централизованного планирования, предусматривающего точные нормы вложений и выпуска продукции. Эта форма планирования была введена Сталиным и все еще действует; с ее помощью Москва пыталась предусмотреть все, вплоть до мельчайшей детали в экономике обычно сразу на 5 лет. Эти ученые предлагали ввести более гибкое планирование, предусматривающее установление лишь общих задач развития при возможности выбора, ослабление надзора и открытые ежегодные пересмотры генерального плана. Однако за какие-нибудь несколько месяцев консервативная бюрократия покончила с этой идеей, и президент Николай Подгорный сообщил советским руководителям, что им нечего бояться радикальных изменений в системе. К началу 1975 г. стало ясно, что брежневская идея производственных объединений была выхолощена, даже если формально она и претворялась в жизнь. Несколько крупных деятелей промышленности открыто выступили в советской прессе с сетованиями по поводу того, что министерства и Государственный совет по планированию, подчиненные Косыгину, усилили вмешательство и увеличили количество плановых показателей, о выполнении которых должны беспокоиться руководители предприятий, с 5 до 80. Короче говоря, децентрализация снова была блокирована из-за распрей среди руководителей Политбюро и консервативной оппозиции высших партийных и государственных чиновников.
«Это — тупик, — сказал мне высокопоставленный партийный журналист незадолго до моего отъезда из Москвы. — Наша экономика нуждается в реформах, но никакие реформы невозможно провести, пока у власти находятся Брежнев, Подгорный и Косыгин. Они не могут согласовать между собой программу действий. И ни один из них, даже Брежнев, не настолько силен, чтобы осуществить сколько-нибудь серьезные перемены против воли двух других».
X. ВОЖДИ И МАССЫ
Тоска по сильному хозяину
«Какая вам разница, кто у вас президент?» — спросила меня любопытная девушка, гид из киевского Интуриста, после того, как в результате Уотергейтского скандала Никсон вынужден был покинуть Белый дом.
«Большая разница. Раньше у нас был нечестный президент, а теперь — честный», — ответил я.
«Нет, я имею в виду для вас лично, как журналиста, — настаивала она. — Сейчас, когда в Америке новый президент, вас отзывают обратно?»
Вначале я не уловил связи. Но постепенно в процессе разговора до меня дошло, что она имеет в виду. Эта образованная молодая женщина, говорящая по-английски, рассуждала, исходя из советского опыта. Она знала, что главный корреспондент «Правды» в Вашингтоне является человеком партии, назначенным партийным руководством и пользующимся его доверием. Поэтому она вообразила, что глава московского бюро газеты «Нью-Йорк таймс», которую многие советские люди воспринимают как некий американский эквивалент «Правды», должен быть связан с администрацией Никсона. А поскольку фракция Никсона только что потерпела неудачу, то и я, наверно, попал в переплет.
— Нет, — сказал я (мы шли мимо Мариинского дворца, в котором Никсон останавливался во время пребывания в Киеве в 1972 г.), — мы не связаны с правительством, не имеем к нему никакого отношения.
— Но кто же оплачивает ваши поездки по Советскому Союзу? — поинтересовалась она.
— Мои расходы оплачивает «Нью-Йорк таймс», моя газета, — ответил я.
— Не правительство?
— Нет, — ответил я. — «Нью-Йорк таймс» — не правительственная газета. И по Уотергейтскому делу наша газета выступила даже против Никсона. Мы призывали к его отставке. Наша газета независимая. У нас в Америке нет правительственных или партийных газет в том смысле, в каком «Правда» является органом ЦК КПСС.
Она посмотрела на меня с недоверием, несмотря на то, что этот разговор происходил уже после Уотергейтского кризиса (молодая леди проявила некоторую осведомленность в этом деле). Она попыталась было подвергнуть сомнению мои замечания относительно американской прессы, но остановилась на середине фразы, покачала головой и прекратила разговор на эту тему, явно считая его безнадежным.
Уотергейт был чем-то, чего русские так и не могли постигнуть. Не сами факты вторжения в штаб соперников, подслушивания телефонных разговоров и попыток это скрыть. Это им было достаточно хорошо понятно из истории кровавых интриг и заговоров как при царе, так и при коммунистах. Нет, непостижимым для русских был последовавший за всем этим скандал. Он произошел в политическом измерении, находящемся за пределами их познаний, и реакция русских во многом обнаружила их политические умонастроения. Идея преднамеренного разделения политической власти и подчинения правителей ограничениям закона в течение многих месяцев воспринималась скептически даже наиболее осведомленными обозревателями по американским делам. Видя, что несмотря на серьезное сопротивление Конгресса, президенты Джонсон и Никсон продолжали войну во Вьетнаме, эти обозреватели с трудом могли поверить, что Конгресс имеет реальную власть. Довольно долгое время русские специалисты по Америке воспринимали весь этот скандал как какие-то причуды демократии, которые вскоре пройдут. В середине 1973 г., примерно через год после того, как сведения об Уотергейте просочились в американскую прессу, много поездивший по свету ответственный сотрудник «Правды», в чьи обязанности входил анализ политики Запада, заметил, что, жалея время, он обычно лишь бегло просматривает новости об Уотергейте. «Слишком много надо читать, а это дело — незначительное», — было его мнение. Несколько позднее, примерно такое же мнение, разделяемое, по-видимому, высокопоставленными чиновниками, выразил заместитель Генерального прокурора М. П. Маляров. Он надменно отверг утверждение Андрея Сахарова, что Уотергейт является доказательством действенности американской демократии. «Это все показуха, — отпарировал он. — Единственное, что Никсону нужно сделать, — это проявить некоторую твердость, и все закончится ничем».
Я все же не думаю, что это было просто циничное принижение американской политической системы; ведь и некоторые диссиденты также высказывали подобные взгляды. Александр Солженицын, например, считал Уотергейтский скандал мелкой партийной возней, бурей в стакане воды. Кроме того, американский ученый рассказывал мне, что один из крупнейших советских специалистов по американским делам в частной беседе зимой 1973–1974 гг. признал невозможность растолковать Уотергейтское дело своему высшему руководству, так как Кремль не принял бы это всерьез. Ответ Малярова академику Сахарову выразил характерную позицию русских: достаточно власти проявить твердость, и все эти проблемы исчезнут. Никсон просто играет со своими критиками.