Охота на дьявола: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А как Юрка? — спросил Чикатило, назвав имя, которым всегда звали сына. Он говорил мягким, виноватым тоном, как бы сознавая, что любой вопрос, который он задает, ужасен уже сам по себе.

— У Юрки все хорошо, — сказала Феня, — только вот не слушается.

Яндиев подумал, что подробности о непослушном сыне, хотя сами по себе и не радуют, в основе своей могут сыграть положительную роль, как привычный предмет семейных разговоров. Яндиев знал, что на самом деле стоит за этим замечанием Фени: их сын был сейчас полон яростной ненависти по отношению к отцу и матери: «Если бы ты не вышла за этого человека замуж, он бы не был моим отцом!»

У сына есть подружка, он больше ее никогда не увидит, и впереди не светило ничего, кроме жизни, в которой ему придется скрывать свое происхождение. Дочь Людмила так никогда и не примирятся с тем, что человек, который ходил гулять с ее дочерью, уводил других детей в лес на лютую казнь.

Встреча была короткой — больше нервы Фени могли не выдержать. Но присутствие жены доставило Чикатило столько радости, что это укрепило в его мечтах о лечении и возможности в конце жизни все-таки соединиться с Феней.

Чикатило и Феня простились, как и при встрече, неловким объятием, — его глаза так и не отважились встретить ее взгляд.

— Алло, — сказал Костоев, поднимая телефонную трубку в своем кабинете в Ростове.

Звонок был от начальника конвоя, сопровождавшего Чикатило в Краснодарском крае на место преступления.

— Мы не можем найти труп. Использовали даже вертолет.

— Арестованный с вами? — спросил Костоев.

— Да.

— Дайте ему трубку.

— Я смотрел и тут и там, — жалобно сказал Чикатило, — но прошло уже столько лет, и они столько всего здесь понастроили…

— Слушай, ты, сукин сын! — заорал Костоев. — После всего, что я для тебя сделал, тебе лучше не возвращаться сюда без этого чертова трупа.

Он сразу бросил трубку, чтобы Чикатило не услышал, как он рассмеялся: сколько было черного юмора в его профессии, если ему пришлось приказывать людоеду, чтоб нашел останки, которые он же восемь лет назад закопал.

Первый протест на смертный приговор Кравченко, написанный Костоевым и представленный российским генеральным прокурором, был отвергнут; он тут же подал второй. Дело шло медленно, тянулось месяцами, и, когда в Ростове была весна, второй протест еще не был рассмотрен.

В июле 1991 года допросы Чикатило подходили к концу. К этому времени их дополнили показания тех, кто знал его в родной украинской деревне, тех, кто помнил его по школе; людей, с которыми он служил в армии, его учеников, его коллег и сослуживцев; женщина, с которой он работал в одном кабинете в 1984 году, в самый пик его убийств, вспомнила, что от него исходил тогда ужасный запах, ни на какой другой совершенно не похожий.

Дело занимало двести двадцать пять томов, содержащих свидетельские и другие показания, доказательства. Настало время писать обвинительное заключение. Это означало, что Костоеву нужно будет собрать в один том все самое существенное и с безупречной, железной логикой изложить фабулу каждого из пятидесяти трех убийств, предъявленных Чикатило. Эту работу нельзя было закончить, пока не будет получено заключение из Института Сербского, куда Чикатило предстояло отправить в августе и где он должен был провести примерно месяца три.

И над обвинительным заключением, и над протестом по приговору Кравченко Костоев мог работать дома, в Москве. И вот он упаковывает вещи, он в последний раз в своем номере 339 гостиницы «Ростов», где, как правило, летом нет холодной воды, а зимой — горячей.

Ива теперь поднялась высоко над балконом, ее зеленая листва казалась печальной.

На второй день путча в Москве, когда жители ее оправились от шока и стали собираться на баррикадах вокруг «Белого дома», Андрея Чикатило доставили в Институт Сербского; автомобиль, везший его из аэропорта, не встретил танков и не попал в столкновения, которые происходили только в отдельных точках города.

Чикатило освидетельствовала целая когорта психиатров, из них шестерым предстояло через три с лишним месяца подписать заключение института.

Чикатило всегда рад был возможности еще раз рассказать историю своей жизни, особенно в таком институте, где могли его спасти, объявив умалишенным. Он подчеркивал ужасы своего детства, войны, бомбежек, смертей и самое страшное — историю своего старшего брата, которого съели во время голода в тридцатые годы. Однако не были найдены никакие документы о рождении Степана Чикатило, и жители их деревни не могли вспомнить такого мальчика. Впрочем, сестра Чикатило Таня подтвердила, что их мать в детстве рассказывала эту историю много раз, и каждый раз при этом плакала.

Была то правда, или просто мать Чикатило хотела страшной историей заставить его остерегаться чужих людей во время голода, свирепствовавшего после войны, — в любом случае эта история стала частью выдуманной жизни Чикатило, как и его пребывание в партизанском отряде. Ведь он сам говорил о себе:

— Я сочинил свою жизнь и порой не мог отличить фантазию от действительности.

Он охотно говорил о своей выдуманной жизни, но свои убийства обсуждал «холодно и спокойно», как было сказано в заключении. Вспоминая о них, он говорил, что раскаивается, но такое случалось нечасто. Все же время от времени он делал откровенные признания, весьма интересные — о своих сексуальных переживаниях во время очередного убийства.

Во всем, что он писал или говорил, Чикатило представлял себя «затравленным волком», которого доводила до безумия его импотенция и который мстил за это людям. Он представлял себя личностью «с экстремальными чертами, чьи надежды были столь высоки и кто пал столь низко».

Однако психиатры Института Сербского расценивали Чикатило как осторожного садиста, не имеющего таких умственных отклонений, которые не позволяли бы осознать, что его действия были преступными; его преступления были преднамеренными и ни в малейшей степени не являлись случайным результатом переполняющей его страсти. 25 октября 1991 года институт сформулировал результаты обследования, выделив крупным шрифтом то слово, которое было решающим: ВМЕНЯЕМ.

Чикатило был потрясен, когда, читая заключение, дошел до слова, выделенного крупным шрифтом.

— Я не вынесу суда, я повешусь, — сказал он.