— Что в Москве.
Она расхохоталась — нервно, почти истерично, это был такой смех, который может в любую секунду перейти в плач. Но она не разревелась, а вдруг сказала шепотом:
— Я очень хочу тебя видеть, Медведь!
Меня передернуло. Какое она право имеет вот так лезть мне в душу! Ведь это же не в бирюльки играть. И та Наташа, какой она была в нашу последнюю встречу, та, которую я старался забыть, вдруг ясно предстала передо мной. И я сказал таким тоном, каким в мыслях не раз продолжил разговор возле университетской ограды:
— А я не очень уверен, Наташа Лукомская, что нам необходимо увидеться.
Она молчала, и я молчал. Так продолжалось довольно долго. Потом она выдохнула с неподдельным отчаянием:
— Юра, мне очень плохо.
Но я уже завелся. Злость душила меня.
— Я могу тебе помочь? — сказал я ледяным от вежливости голосом.
— Ты все можешь.
Меня несло. Крыса, которая сидит где-то глубоко в каждом человеке, вдруг выползла на поверхность и завладела всем моим существом. С мстительностью, с безжалостностью, которых я сам в себе не подозревал, я произнес ехидным тоном:
— О, женская непоследовательность! Два года назад я был обвинен в том, что не смог даже разбудить женщину в одной знакомой. А теперь вдруг все могу.
Она всхлипнула и бросила трубку.
Я не сумею описать всего того вихря противоречивых ощущений, который вызвал этот звонок. Было здесь и мелочное честолюбие: ага, вернулась, приползла, поняла, что такое я! И шипящая злоба: теперь-то я нужен, когда нагулялась. И горечь: почему все так нелепо вышло. И радость: Наташа позвонила! И весь этот клубок крутился во мне, выставляясь на поверхность то одним, то другим боком. Крутился раз за разом, как заведенный. И не было видно конца этому вращению. И мне никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном, что-то выбрать, предпочесть. А дни шли, покрывая эту неразбериху, возникало одно острое желание — хотелось, чтоб Наташа снова позвонила, хотя я не мог даже сам себе сказать, как стану с ней разговаривать.
Я глушил в себе всю эту сумятицу испытанным уже средством — работой. Впрочем, я и прежде вкалывал до рези в глазах, так что каких-либо внешних изменений в мою жизнь звонок Наташи не внес.
Прошла неделя. Однажды, выйдя после работы из нашего флигелька, я увидел возле крыльца Наташу. Она бросилась ко мне, осадила себя, лишь когда оказалась совсем рядом.
— Не прогоняй меня, пожалуйста! — сказала Наташа торопливо. — Я знаю, что не имею права тебе навязываться. Знаю, что стерва. Но говори что хочешь, только не прогоняй. Не думай, что это блажь. Это давно. Я в Москве уже третий месяц. И не звонила тебе, сколько могла. Больше не смогла. Господи, ну хоть просто посмотреть на тебя можно?
Она всегда была мерзлячкой, а тут, пока ждала меня на сыром ветру, совсем застыла, ее трясло. Все это как-то сразу отпечаталось в голове. В общем, стоило мне Наташу увидеть, и я уже не мог говорить с ней так, как говорил по телефону.
— Можно посмотреть! — сказал я с натужной веселостью. — Только вряд ли интересно. На воздухе не бываю, спорт бросил — оттого изменения не к лучшему.
Она будто и не слышала моих слов. Стояла и смотрела на меня, и в ее большущих глазах было столько восторга и столько боли, что я отвел взгляд. Так она раньше никогда на меня не смотрела.
— Замерзла? — спросил я.
— Зуб на зуб не попадает.
— Пойдем, тут недалеко есть тихая кафешка.
— А ты не спешишь?
— Нет.
— Тогда — куда хочешь.
Мы двинулись к бывшим воротам усадьбы, за которыми была автобусная остановка, Наташа дотронулась до моего локтя.
— Можно? — спросила она.
— Конечно, — ответил я с той же старательной беспечностью.
Она взяла меня под руку, словно электрический разряд вошел в мой локоть. Я больше не мог вести разговор в том легком тоне старых приятелей, который сам пытался задать поначалу. Впрочем, я вообще не мог говорить. И некоторое время мы шли молча. Она совсем не смотрела на дорогу, я чувствовал постоянно на своей щеке два ее черных прожектора. Я спросил, как она добралась до нашего флигелька. Наташа ответила покорно, со старательностью автомата. Я сказал, что есть более короткий путь, и объяснил какой. Она кивала, хотя вряд ли что-нибудь слышала.