Должно быть, от вида этих судов да еще от серого неприютного неба, моросящего дождем, на котором облака были подогнаны друг к другу плотно, почти без зазоров, как черепицы на крыше, мне стало неуютно, и по самому пустяковому, казалось бы, поводу в душу заполз страх.
Наш «омик» не смог вплотную подойти к причалу — почти уцелевшей барже, вытянутой на мель. Между ней и бортом судна — метров пять. И чтоб выбраться на берег, расстояние это надо пройти по узкому трапу, проще говоря, по доске шириной сантиметров в сорок. А внизу — завал гниющих бревен. Если сорвешься — вряд ли останешься жив. Мне очень хочется на берег, но ступить на доску боюсь. И вот я хожу по палубе, уговаривая себя, что должен пройти, что ничего со мной не случится. Зрелище это, наверное, очень смешное. Здоровый мужик в толстенном плаще, в кирзачах, нерешительно топчется возле трапа. Конечно, я никому не признаюсь, что попросту трушу. Но вдруг догадаются. Я начинаю вычислять, велика ли вероятность, что догадаются. Сухопутный человек не увидит ничего странного, что я хожу по палубе в плаще, скорее всего решит: так и положено — вахта. А случайному морячку, который, конечно, понимает, что болтаться по палубе в морось нет никакого резона, пожалуй, и в голову не придет, что кто-то может бояться идти по трапу, ведь он не знает, что я в матросах всего третью неделю.
Так размышляю я, выхаживая по палубе, а сам прекрасно понимаю — эти мелкие мысли не всерьез, и весь их смысл в том, чтоб оттянуть время. Господи! Бывают же такие срамные ситуации. Ведь в жизни никому о ней не расскажешь: хочу на берег и трушу.
Я еще раз напоминаю себе, что вот старпом запросто прошел по этой доске. А Герка даже еще выпендривался — приплясывал, делал пистолет на середине. Я, правда, повыше их ростом, пошире в кости, значит, потяжелее, но доска-то ведь толстая — выдержит. И неуклюжим никогда не был, и трусом не был, а вот боюсь — и все.
Стыдя себя, ругая по-черному, я подхожу к фальшборту и уже руку протягиваю, чтобы схватиться за мачту, встать на доску. Но в последний момент опускаю руку. Не могу. Липкий страх во всем теле, ноги ватные. Чувствую — если сейчас полезу, действительно сорвусь. Нужно найти какой-то сильный довод, чтобы убедить себя. А страх шепчет совсем иные — спасительные — аргументы: мол, город неинтересный, и дождь, делать там нечего. Можно и на судне посидеть.
Но тут невидимая сила толчком возносит меня на фальшборт. И, прежде чем я осознаю, что делаю, ноги уже ползут по доске. Именно ползут — боком, трусливо, подтягиваясь одна к другой. Впрочем, кажется, это даже не ноги двигаются — сапоги, а ноги повторяют их движения, просто потому, что им выбраться из сапог невозможно. Но вот я уже метра на два отполз от судна. Доска прогибается подо мной, дергается при каждом движении. Я начинаю соображать и останавливаюсь, потому что мне становится вполне ясно, что так до берега не доползти. Ругнул себя: вечно так, если что-то очень долго собираешься сделать, обязательно приступаешь к делу самым бестолковым образом. Потом я заставил себя повернуться лицом к берегу. Это было мгновенно, как озарение. Только подумал, а ноги, застыв на каблуках, уже стали тихонько выворачивать носки на девяносто градусов. Доска качнулась, но я совершенно непонятным рывком сохранил равновесие. Более того, именно в эту секунду ноги обрели нужное направление. Мгновенный испуг ожег, заставил торопиться. И я с откуда-то взявшейся уверенностью быстро и легко прошел остаток расстояния.
Уже стоя на барже, оглянулся назад и понял, что если сейчас не пройду туда-сюда по трапу, то никакие силы потом не заставят меня на него ступить, хоть на берегу оставайся, когда объявят отход. И я пошел по доске обратно на «омик», покрутился там минуту-другую, вроде что-то забыл, и снова на берег — уверенно, сноровисто, будто всегда так и ходил, будто не было унизительных минут страха. Я бы еще раз сходил туда-сюда, теперь уже не ради обретения уверенности, а только для собственного удовольствия, но тут меня окликнули с берега.
Оглянулся я тревожно — не видел ли все же кто моих экзерсисов. Вся конспирация-то шита белыми нитками. Нет, никто не видел. Ваня и Василий только вышли из-за угла длиннейшего склада, что стоит над самым скопищем барж. Значит, позвали меня сразу, как заметили. Я пошел к ним уже спокойный. Тянут руки, улыбаются, и я улыбаюсь. Мне с этими парнями хорошо, их тоже, как вижу, радуют наши разговоры.
Под мелким моросящим дождиком медленно гуляем мы по городу Череповцу. Когда еще занесет судьба в эти речные края? Может, только и будет за всю жизнь один день в городе Череповце. Вот и стараемся как можно больше отложить в памяти. И все же запоминается немногое, скорее не конкретные виды, а впечатление о двойном несхожем лице города. Попадаются здесь десятки деревянных домов с резьбой по наличникам, ставням, скатам крыш.
И обидно, что современность напирает на старые кварталы широким фронтом блочных пятиэтажек, у которых все отличие друг от друга в форме пятен на облупившейся краске, сама же краска столь блекла и невыразительна, что и цвета ее не запомнишь.
Обо всем этом мы говорим с Ваней и Василием, гуляя по городу. Василий справедливо замечает: как ни жалей старину, а в новом доме жить лучше. Ведь там паровое отопление, горячая вода, и по нужде не бегать на улицу, а это в дождь, а тем паче зимой, целая проблема. Василий долго и основательно развивает свою мысль, приводит примеры из практики. На мои иронические реплики справедливо замечает, что жизнь есть жизнь, на красоту каждый день не будешь любоваться — приедается, а теплый гальюн — вещь первейшей важности, ибо потребность в нем острейшая и возникает на дню неоднократно. Я вынужден согласиться, хотя и обидно, что гальюн перетягивает в споре с красотой.
Когда дождь прибавляет, мы заскакиваем в магазины, от нечего делать тщательно изучаем один за другим прилавки, обмениваемся мнениями о качестве обуви, пальто и костюмов, но ничего не покупаем по причине полного безденежья.
И снова выходим на улицу, под дождь. Мне-то в плаще еще ничего. А на ребятах — училищные форменки. У Вани, правда, под нее поддет грубый свитер, хоть и рваный, но толстый. Он у друзей один на двоих. И размер его такой, что в случае особой нужды, может в него облачиться и Василий. Если же у обоих положение равное, свитер достается Ване. Правда, он столь велик малорослому умнику, что сбивается на его спине горбом, уродуя его безупречную фигуру. А у Василия под суконной форменкой только тельняшка с обрезанными рукавами.
Расставаться нам не хочется, но и гулять становится невозможно. Мы мечтательно говорим — хорошо бы забраться в какое-нибудь кафе, посидеть вечерок в тепле и уюте. Но такие радости до самого Архангельска нам недоступны. Остается одно — идти ко мне на «омик», благо на нашем просторном судне у каждого отдельная каюта. И есть надежда, что повариха угостит моих друзей спасительным горячим чаем.
На трап я вступаю смело, гордясь в душе обретенной решительностью. И хотя доска совсем отсырела, стала скользкой, иду так, будто всю жизнь лазил по трапам. Впечатления мое мастерство не производит, ни Ваня, ни Василий словом о нем не обмолвились, и в этом я вижу высшую для себя похвалу, ибо мое умение воспринято как нечто само собой разумеющееся — так и положено матросу.
Чай, действительно, удается раздобыть. Со стаканами и большим чайником в руках я спускаюсь в каюту. Здесь тепло, сухо и, скинув с себя все мокрое, мы забираемся с ногами на койку. Начинается чаепитие, а с ним и долгий разговор про все на свете.
Часа через два ребята уходят. Зыкин велел к двадцати двум ноль-ноль быть на судне. Поеживаясь, они натягивают мокрые форменки. Я провожаю их до трапа и смотрю, как грязноватый туман поглощает их сгорбленные фигуры. На берегу не горят фонари: и без них светло — мы уже вплыли в белые ночи. И только низкие тучи да туман заслоняют не меркнущий и ночью солнечный свет, окрашивая всю округу в цвет сумерек, сглаживая серым тоном переходы красок, сводя их в полутона северной гаммы. Сырой сумрак вливается в легкие, пробирает до костей. Хорошо, что ребятам идти недалеко — их судно стоит метрах в двухстах от нас, за выступом берега.
На нашем «омике» пустынно, тихо. Старпом и Герка ушли на берег, и до сих пор их нет. Остальные разбрелись по каютам. Повариха о чем-то перешептывается за переборкой с радисткой. Судно склепано из тонкого металла — гулкое. Каждый звук разносится от носа до кормы.
Я остаюсь один в верхнем салоне, где во время стоянок мне через ночь — попеременно с радисткой — положено нести береговые вахты. Остаюсь наедине со своими мыслями и воспоминаниями.
«Ах, счастье было так возможно…»
После встречи с Наташиной подругой Любой я подумал, что и Наташу вот также когда-нибудь могу встретить. Ведь дважды в год она почти по месяцу бывает в Москве.
Я пытался себе представить, как мы встретимся, пытался понять, хочу я видеть ее или не хочу. И не мог. Я этого хотел остро, до боли и не хотел так же остро. И если б все зависело от моей воли, я бы, наверное, так и не смог решить, нужно ли нам когда-нибудь увидеться.
Прошло еще полтора года. Я уже закончил «болотный вариант», в самом разгаре была работа над «лесным», когда однажды вечером позвонила Наташа. Я узнал ее голос сразу, но так опешил, что не смог сказать об этом.
— Здравствуй, Юра! Это… — Она замялась. — Не знаю, как теперь тебе представляться. Ну, пусть так: это Наташа Лукомская. Помнишь такую?
Я одеревенел у телефона. И слова выдавливал из себя с трудом, будто язык мой стал твердым:
— Да. Конечно. Помню.
Она тоже сильно волновалась, и голос всегда в такие минуты приобретал бархатно-вкрадчивые ноты.
— Я теперь снова в Москве, Юра. Ну вот…
— Поздравляю.
— С чем?