— Можно, — отозвался старпом.
— Ты куда в Угличе делся? — спросил меня Герка.
— Так, взглянуть хотелось.
— Церквухи?
— Ну да.
Герка хитро улыбнулся:
— Стал зевакой, вот и прозевал. А мы замазали. Зашли к старпому на флагман, у того три пузыря. Мы прямо за стол. Такая везуха! А ты, хоть захнычь, теперь не добудешь. А?
— С чего это мне хныкать?
— Так и поверили, будто не с чего!
Пока переходили, швартовались, прошло больше часа. Солнце склонилось к горизонту. С реки потянуло сыростью.
Толя надел пиджак. Мы с Геркой захватили свитера и полезли вверх, сквозь черемуховую чащобу.
По холму, заросшему березняком, мы выбрались в поле на грунтовую дорогу. Открылся широкий обзор взгорков и распадков, в которых уже начинал скапливаться вечерний туман. Дорога была в самый раз для ходьбы — сухая, но еще не пыльная, с мелкими выбоинами. По ней мы и пошли, сами не зная зачем и куда. Шли с холма на холм, неторопливо двигая ногами. В долинах повсюду взахлеб цвела черемуха, ее пряный запах висел в тумане над ручьями, через которые мы переходили по свеженаведенным тесовым мосткам.
Все было здесь глубинно-русским, и странными казались среди этой природы и дурашливые Геркины вопли «Дых что надо, на залипуху!», и байки старпома про достоинства парусного флота. А Халин говорил о парусниках долго и основательно, с хмельной настойчивостью, не желая уходить от облюбованной темы, на которую он вышел странным зигзагом.
Когда шли полем среди ржи, Герка с видом знатока заметил:
— А рожь нынче хорошо уродилась. Как, старпом?
— Не знаю, — лениво сказал Халин. — Я по этой части не копенгаген. И даже интереса нет.
— Почему же? — поспешил воткнуться я.
Халин уставился на меня недобрым взглядом.
— Рожденный плавать пахать не может! — отрезал он. Махнув рукой, добавил с пьяной слезой в голосе: — Только плаваю я вот уже три года на рваных галошах. МО да ОМ вот мой дом! Черт подери! Шикарные пароходы для моряка, обошедшего полмира!
— Что же тебя на галоши потянуло? — спросил я.
— Потянуло! — передразнил меня старпом. — Ты про то, что такое виза, слыхал?
— Ну примерно.
— А я точно все про нее знаю. Десять лет ее имел. Потом хлоп — и в «Кресты». Теперь все, не будет мне визы. Понял?
— Не очень, — признался я. — За что же в «Кресты»?
— Лихой я малый, вот за что. Да не о том речь. Я ведь помощником на «Заре» ходил. Курсантам мир показывал. Ясно? У нас как бывало? На вахту идешь — свежая рубаха, иначе ни-ни. Китель наглаживаешь. На мостике шезлонг ставили. Только нам и позволяли. Развалишься и командуешь. С курсантами так: узнаешь — прежняя вахта выдала столько-то узлов. Надо обогнать. Так они, стервецы, все реи излазят, только б поддать хода. На канале такой поворот выписывали — ахнешь. И на одних парусах. Не положено. Штраф за это с вахтенного. Ну да нам плевать — заранее скидывались: не жалко, возьмите штраф. Все равно, кроме нас, такого виража никому не заделать. Вот так! Потом ушел. Звали назад дурака — нет, не захотел. Теперь-то никто не зовет. А мне бы хоть раз еще с курсантами сходить. Мне бы тот поворотик еще раз выписать! Мне бы шезлонг! Да что там говорить! На рее себя повесить готов, что из парусного флота списался.
— Где ж ты рею теперь найдешь, расхлебай? — попытался схохмить Герка.
Но старпом вскинулся на него:
— Молчи, салага! Не дорос еще так со мной говорить! Ты Марсель видел? А в Плимуте якорь бросал? То-то! А я там каждую улочку знал! И где чем разжиться, точные имел сведения. И про прочие радости, помполиту неизвестные.
Дорога вывела нас к понтонной переправе — то ли через Корожечну, то ли через какой-то рукав Волги. За ней поднималась плотина ГЭС, а на другом берегу сиял огнями сквозь сумерки Углич.
— А что, расхлебаи, не двинуть ли в город? — завопил Герка.