— Ладно, ребята! — она лениво улыбнулась. — У меня ведь план.
— Ну хорошо, — сказал старпом. — Хорошо, если вы настаиваете, я пойду просить Христа ради.
Он вскочил, снял свою великолепную фуражку и, держа ее в руке, завопил, подергивая головой, будто его бил тик:
— Подайте, кому не жаль на билетик!
— Чего ты к ребятам привязалась? — вступился старик, с которым старпом только что рассуждал про рыб. — Совести совсем у тебя нет. Вишь, без денег морячки. Мужское дело — пропились.
— Да я чего? — засмущалась кондукторша. — Положено платить. Вот и сказала. Что же ты совестишь меня зря. Мне не жалко, пусть так ехают.
— Спасибо, сестричка, — завопил Халин.
Кондукторша прошла к своему месту, уселась и вытащила блокнотик.
Но старпому мало было достигнутого успеха. Он устремился вслед за кондукторшей и, усевшись рядом, стал что-то ей нашептывать. Она краснела и пофыркивала.
Минут через пятнадцать мы оказались в центре города. Уже поднявшись, чтобы выходить, старпом неожиданно схватил кондукторшу за руку и страстно поцеловал не очень чистую руку:
— Так жду в Питере, Маша! Рейс до Кронштадта за мной!
На площадь старпом выпрыгнул ловко, как резиновый мячик. Остановил компанию молодых парней и спросил их:
— А не укажете ли, мужички, как пройти к городской ресторации?
Наиболее сообразительный переспросил:
— Ресторан, что ли? Так вы прямо на него идете.
Я сказал старпому, что знаю, где ресторан, могу довести.
— Но зачем тебе это при наших финансах? — спросил я.
Халин лишь рукой махнул и у следующей компании парней снова стал выяснять про ресторан.
На городской площади Халин вдруг остановился и, подождав, пока мы подошли вплотную, спросил у меня:
— Ты про теорию относительности слыхал?
Я хмыкнул:
— Да, вроде.
— Вот именно — вроде. А я тебе конкретно могу объяснить, чему учил нас великий Эйзенштейн.
— Эйнштейн, расхлебай! — воткнулся Герка.
— Не перебивать лектора! — топнул ногой старпом. — Так вот учит Эйзенштейн, что иногда сотняга — не деньги, иногда десятка — сумма. Для нас сейчас червонец-полтора — золотая мечта. Если б здесь мы через кого-нибудь полтора червонца добыли, в Архангельске б отвалили благодетелю полсотни. Так?
— Как пить дать! — согласился Герка.
— Ну вот. А политэкономия учит: товар — деньги, деньги — товар. — И он обратился ко мне: — Можно поглядеть твой свитер?
— Гляди!
Свитер был старый, весьма потасканный. Я носил его, почти не снимая, два последних года в университете. Потом он хранился в стенном шкафу, который мы с матерью именовали «барахольным». Мать все собиралась перевязать его, но так и не собралась. Вот он и лежал, пока не возникла в нем надобность.
Халин, встряхнув, расправил свитер и оглядел его.