Третий Рейх. Дни Триумфа. 1933-1939: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Основной задачей изощренного аппарата полицейского контроля и репрессий в Третьем рейхе было вычисление и арест врагов нацистского режима в Германии. Серьезную оппозицию нацистам в первые годы существования режима составляли только коммунисты и социал-демократы. На последних свободных выборах в Германии в ноябре 1932 года левые политические партии получили 13,1 миллиона голосов, у нацистов было 11,7 миллиона. Они представляли огромную долю немецкого электората. Однако у них не было эффективных средств противостоять жестокости нацистов. Весь их аппарат, включая такие военизированные крылья, как «Союз бойцов красного фронта» и «Рейхсбаннер», а также связанные с ними организации, такие как профсоюзы, были безжалостно уничтожены уже в первые месяцы 1933 года, их руководители были отправлены в ссылку или в тюрьму. Многие из тех, кто в них участвовал или их поддерживал, даже если это было очень давно, были изолированы и дезориентированы. За бывшими активистами постоянно и неотступно следили, переписка и все их контакты прослеживались. Разделенные, озлобленные, взятые врасплох стремительным и вероломным захватом власти нацистами, они поначалу были совсем беспомощны и не знали, что им делать. О том, чтобы вновь организоваться и сформировать сильное движение сопротивления, не могло быть и речи[87].

Однако в некоторых аспектах социал-демократы и коммунисты были лучше подготовлены к сопротивлению, чем все другие группировки в нацистской Германии. Рабочее движение в прошлом постоянно запрещалось и подавлялось: во время политических репрессий Меттерниха в начале XIX века, во время послереволюционной реакции 1850-х и начала 1860-х годов и особенно во время действия антисоциалистического закона Бисмарка 1878–1890 годов. И не было ничего нового в том, что эти группы ушли в подполье. На самом деле некоторые ветераны времен закона против социалистов, когда социал-демократы разработали целую сеть секретных контактов и коммуникаций, действовали и при нацистах, спустя около сорока лет. Наслушавшись историй об их героизме и отчаянных безрассудствах в 1880-х годах и разочаровавшись в компромиссах, на которые партия пошла в последние годы существования Веймарской республики, многие молодые социал-демократы с удовольствием предвкушали возврат к революционным традициям партии. Если уж Бисмарк — политик мирового масштаба — не смог их сокрушить, то на успех Гитлера тем более не приходилось рассчитывать. Активисты социал-демократов тут же начали нелегально печатать листовки, плакаты и газеты и тайно распространять их среди тех, кто сочувствовал их идеям, чтобы попытаться укрепить их решимость сопротивляться попыткам режима сломить их. Многим придавало сил основанное на марксистской теории убеждение, которое в тот период превалировало в умах социал-демократов, о том, что нацистский режим не продержится долго. Это была последняя отчаянная попытка самосохранения капиталистической системы, которая, потерпев поражение в 1929 году, оказалась в глубочайшем кризисе. Все, что было необходимо, — это держаться вместе и ждать, пока Третий рейх развалится сам. Распространяя ясную и точную информацию об истинном положении вещей в Германии, было бы возможно разрушить идеологическое основание режима и приготовить массы к тому, чтобы устранить его[88].

Во многих частях Германии, в особенности в ее центральных промышленных областях с их традициями солидарности рабочему движению, сохранявшимися десятки лет, быстро собирались и начинали действовать тайные группы. Далее, в менее благоприятной культурной среде, социал-демократам удавалось перегруппировываться и тайно продолжать свою деятельность. Например, в Ганновере молодой Вернер Блюменберг, который впоследствии стал известен как последователь Маркса, основал «Социалистический фронт», насчитывавший около 250 членов и выпускавший мимеографированные бюллетени — «Социалистические листки» (Sozialistische Blätter) — тиражом 1500 экземпляров, которые члены организации распространяли среди своих людей в регионе[89]. Подобные группы меньшей численности были созданы в баварских городах Аугсбург и Регенсбург и даже в «столице» нацистского движения — в Мюнхене. Они расклеивали по ночам плакаты на улицах, убеждали людей проголосовать «против» на плебисците 19 августа 1934 года. На рабочих местах они оставляли листовки с призывами или краткими сводками новостей, содержащими критику того, что говорит про эти события нацистская машина пропаганды. По всей Германии в эту работу были вовлечены тысячи бывших активистов Социал-демократической партии. Особенные усилия они прикладывали к тому, чтобы сохранить контакты с руководством партии, находящимся в Праге. Их целью было не просто поднять массы, а держать вместе всех людей, верных партии и торговому союзу, и дожидаться лучших времен. Большинство из них жили двойной жизнью, внешне подчиняясь режиму, но в свободное время тайно участвуя в оппозиционной деятельности.

Некоторые во время путешествий за границу собирали листовки и буклеты, такие как «Новый Форвэрдс» (Neue Vorwärts), которые печатали покинувшие страну члены партии, провозили их в Германию и распространяли среди тех, кто остался на родине. Кроме того, они доставляли руководству партии подробную информацию о том, что происходило в Германии, каждый месяц предоставляя им довольно объективные и все более реалистичные прогнозы о возможности переворота[90].

Однако эти мероприятия вряд ли помогли бы сохранить солидарность со стороны бывших социал-демократов, что было основной целью, не говоря уже о распространении повстанческих идей в массах. И у этого было множество причин. Сопротивлению не хватало руководства. Почти все выдающиеся социал-демократы отправились в ссылку, а те, кто решил остаться, были слишком известны, чтобы долго скрываться от внимания полиции: например, депутат Рейхстага от Силезии Отто Бухвитц несколько раз совершал рискованные поступки — путешествуя по Германии, он распространял незаконную партийную литературу. Но и ему в конце концов пришлось смириться с неизбежным и позволить подпольному движению вывезти себя в Данию в начале августа 1933 года[91]. К этому времени все остальные оставшиеся в Германии руководители социал-демократической партии уже находились в тюрьме, в концлагере, или были мертвы, или их просто заставили замолчать. Руководство, находящееся вне страны, не смогло их успешно заменить. Из-за его бескомпромиссной позиции партия к тому времени уже лишилась многих из своих членов, которые решили остаться в Германии в 1933 году, а в январе 1934 года «Пражский манифест» только усугубил положение, призывая к радикальной политике экспроприации, разрушению крупных фирм и зданий, после того как Гитлер лишится власти[92]. Многим местным оппозиционным группам это не нравилось. В то же время партия не смогла убедить других в том, что руководство уже стряхнуло с себя ту пассивность и тот фатализм, которые подрывали в них волю к сопротивлению в 1932—1933 годах[93]. Некоторые маленькие, более радикальные группы были недовольны действиями партии, считая их проявлениями слабости, и начинали действовать независимо под разнообразными названиями, такими как Международный союз социалистической борьбы, Социалисты-революционеры Германии или Красные ударные отряды (чисто берлинская организация). Они в свою очередь конфликтовали с другими подпольными группами, сохранявшими верность руководству в Праге, не соглашаясь с ними в вопросах не только политики, но и тактики[94].

В таких условиях любая идея подвигнуть массы на открытое противостояние режиму была обречена на провал, а такой цели традиционно придерживались все подпольные группировки в европейской истории. Найти опору в народных массах было практически невозможно. Жалкие остатки культуры рабочего движения, сохранившиеся в Третьем рейхе, были малочисленны и, как правило, не представляли никакой важности. Нацисты слишком тщательно «координировали» все виды ассоциативной деятельности в регионах. Полиция или муниципальные власти быстро вычисляли и закрывали секции кролиководства, гимнастические клубы и другие подобные организации, которые изменили названия, выкинув оттуда термины, связанные с социал-демократией, но сохранили прежнее руководство. То есть сопротивление со стороны социал-демократов никогда не могло стать

чем-то большим, чем несколько маленьких, локально организованных элитных групп активистов. А нацистский режим, наоборот, никак нельзя было назвать режимом маленькой группы авторитарной элиты, подобно режимам Маттерниха или Бисмарка; с самого начала нацистские ораторы объявляли о том, что он призван представлять людей в целом, мобилизуя их на поддержку нового вида государства, которое устранит внутреннее разделение и создаст для немецкой расы новое национальное сообщество. Это был печальный факт, с которым вскоре пришлось столкнуться активистам социал-демократического движения[95].

На выборах, проводившихся ежегодно и требующих участия всех представителей цеха, постоянно большое количество людей воздерживалось от голосования, возможно, причиной этого была память о социал-демократических профсоюзах. Так много бюллетеней было оставлено пустыми или испорчено, что в 1934 и 1935 годах результаты не стали оглашать публично. А затем голосование вообще отменили[96]. Гестапо отслеживало многих «марксистов», распространявших листовки, призывающие проголосовать «нет» на плебисците 19 августа 1934 года, только в Рейнской области было арестовано более 1200 из них. Массовые аресты социал-демократов захлестнули и другие части Германии, в частности Гамбург. После того как Социал-демократическое сопротивление выпустило специальные листовки, началась еще одна волна арестов. К концу года формальная подпольная организация социал-демократов была успешно разрушена. Однако даже только количество членов, которое раньше было у партии, и сохранившиеся сильная культура и традиции привели к тому, что сотни тысяч старых социал-демократов в своих сердцах остались верны фундаментальным ценностям своей партии. По всему Третьему рейху сохранились слабо организованные, неформальные, лишенные центра группы социал-демократов, сохраняющих эти идеи и ценности, хотя и абсолютно неспособных воплотить их в жизнь[97].

Небольшое число радикально настроенных социал-демократов, собиравшихся с 1929 года в группе, носившей название «Новое начало» (Neu Beginnen), придерживалось мнения, что основным условием для успешного сопротивления рабочих было объединение немецкого рабочего движения, разделение которого на социал-демократов и коммунистов, по их мнению, только помогало развитию фашизма. Около сотни членов группы, поддерживаемые несколько большим количеством сочувствующих, затрачивали немалые усилия на попытки объединить две эти партии. При этом они использовали тактику внедрения своих людей в ячейки коммунистической партии, которые затем старались изменить курс партии изнутри. Манифест организации, написанный ее лидером Вальтером Лёвенгеймом и опубликованный в Карлсбаде в августе 1933 года тиражом 12 000 экземпляров, вызвал некоторые споры в рядах сопротивления, после того как его тайно распространили в Германии. Но в 1935 году Лёвенгейм сделал вывод, что шансы на успех были крайне малы и продолжать не было смысла. Хоть некоторые, как, например, будущий историк Франсис Карстен, и пытались продолжать борьбу, проводимые гестапо облавы скоро лишили последние остатки партии возможности сопротивляться; сам Карстен иммигрировал и занялся написанием докторской диссертации по ранней истории Пруссии. Похожим образом работали и другие небольшие группы как в стране, так и за ее пределами, такие как, например, Международный союз социалистической борьбы и Социалистическая рабочая партия Германии, одним из ведущих членов которой был молодой человек Вилли Брандт, бежавший в Скандинавию, а после войны ставший бургомистром Западного Берлина и позже федеральным канцлером ФРГ. Однако все эти группы отвергали политику обеих рабочих партий, считая, что она устарела и сеет разногласия, при этом ничего не предлагая вместо нее[98].

Враждебное отношение коммунистов сделало невозможным создание объединенного фронта. С конца 1920-х годов Коммунистическая партия Германии следовала «ультралевому» политическому курсу Москвы, где социал-демократов клеймили как «социал-фашистов» и считали, что они на самом деле являются основным препятствием для пролетарской революции. События 1933 и 1934 годов никак не повлияли на эту ситуацию. В мае 1933 года центральный комитет Коммунистической партии принял политический курс, направленный против «социал-фашизма», который Коминтерн назвал «абсолютно правильным». «Несмотря на полное устранение социал-фашистов из государственного аппарата, на жесткое подавление организации Социал-демократической партии и ее прессы, как и наших собственных, они как и прежде обеспечивают основную общественную поддержку для диктатуры капиталистов. В 1932 году те, кто выступал против ультралевого курса и за сотрудничество с социал-демократами, такими как Герман Реммеле и Гейнц Нойман, уже были исключены из руководства партии, и теперь на их месте находился, по крайней мере номинально, неизменно верный Эрнст Тельман, хотя он оказался не у дел, с тех пор как после пожара в Рейхстаге в феврале 1933 года сразу был арестован и заключен в тюрьму. Несмотря на все доказательства, в 1933 году Фриц Хеккерт, одна из ключевых фигур в коммунистическом движении Германии, провозгласил: «Для рабочего класса существует только один настоящий враг — фашистская буржуазия и социал-демократия, ее основная общественная поддержка»[99].

Такие до смешного далекие от реальности взгляды основывались не только на беспрекословной покорности Москве. В них также отразилось давнее наследие вражды между двумя основными рабочими партиями, начавшееся во время революции 1918 года и тогда, когда по инициативе социал-демократов членами Добровольческого корпуса были убиты лидеры коммунистов Карл Либкнехт и Роза Люксембург. В свою очередь социал-демократы знали, что большевики в России уничтожали своих противников тысячами и что среди первых жертв были меньшевики, придерживающиеся самых близких к ним взглядов. Безработица, повлиявшая на коммунистов больше, чем на социал-демократов, сделала отношения двух партий еще более напряженными. В 1931—1934 годах никто не рассматривал перспективы сотрудничества ни в рядах социал-демократической партии, ни среди коммунистов.

Социал-демократы могли похвастаться гораздо большим количеством членов, чем коммунисты, — в начале 1933 года их было больше миллиона, а коммунистов — всего около 180 000, кроме того, социал-демократы оставались верны своей партии дольше, чем коммунисты — своей. Однако же многолетние чистки и постоянные наказания для внутренних диссидентов сплотили и дисциплинировали коммунистов, кроме того, традиция подпольной, секретной работы, более современная и эффективная, чем у социал-демократов, позволила коммунистам быстро организовать по всей Германии свои незаконные ячейки, как только прошел шок первых месяцев 1933 года. Как ни парадоксально, неспособность партии реально взглянуть на вещи оказалась для них еще одним положительным фактором. Коммунисты верили, что не только нацизм, но и вся капиталистическая система окончательно рухнет уже через несколько месяцев, и при первом же случае рисковали своей свободой и жизнью в борьбе, которая должна была очень скоро закончиться безоговорочной победой пролетарской революции[100].

Однако в чем заключалась эта борьба? Хоть нацисты в своей пропаганде в 1933 году и пугали неминуемой коммунистической революцией, на самом деле реорганизованная Немецкая коммунистическая партия могла сделать немногим больше, чем их соперники социал-демократы. Было совершено несколько актов саботажа, и еще горстка коммунистов попыталась завладеть военной информацией и передать ее Советскому Союзу. Но подавляющее большинство, тысячи продолжающих сопротивление коммунистов могли только сосредоточиться на том, чтобы в условиях подполья не дать движению развалиться и быть готовыми к тому дню, когда нацизм рухнет вместе со всей капиталистической системой, которая, по их мнению, поддерживала этот режим. Они проводили тайные собрания, распространяли незаконно ввезенную в страну политическую пропаганду, собирали членские взносы, печатали и распространяли грубые мимеографированные листовки и бюллетени, иногда в весьма больших количествах, стараясь привлечь как можно больше людей и настроить их против режима. Они организовали тайную сеть по распространению журналов и листовок, которые печатали коммунисты, живущие за пределами Германии, и которые затем курьеры ввозили в страну. Сопротивление внутри Германии и руководство, находящееся вне ее, активно взаимодействовали: например, газету «Красное знамя» издавали за рубежом, а печатали в нескольких центрах внутри страны, в частности в незаконной типографии в Золинген-Олигс, где один-два раза в месяц печатали около 10 000 копий каждого издания. В нескольких местах коммунисты проводили тайные первомайские демонстрации, поднимали красные флаги, водружали изображения серпа и молота на здания и писали свои лозунги на железнодорожных станциях. Как и социал-демократы, коммунисты распространяли листовки с призывом голосовать «нет» на плебисците 19 августа 1934 года[101].

Без сомнения, в первые годы существования Третьего рейха коммунисты были более активны и более настойчивы в организации сопротивления, чем социал-демократы. Более преданные, более фанатичные, чем социал-демократы, они, помимо прочего, по инструкции от находящегося в ссылке руководства старались сделать свое присутствие в Германии максимально заметным. Курьеры и агенты приезжали и уезжали из Парижа, Брюсселя, Праги и других зарубежных центров, часто под чужим именем, стараясь все время поддерживать работу движения или реанимировать его там, где оно разваливалось. После рейдов и арестов они тут же с беспечной настойчивостью принимались в большом количестве распространять листовки, обличающие жестокость полиции и указывающие на неспособность режима сломить сопротивление. Но такая тактика выдавала бездействие партии, делая его видимым не только для рабочих, но и для гестапо[102]. Бюрократическая структура и привычки партии также помогали полиции вычислять и отслеживать ее членов, казначеи и секретари, такие как, например, Ганс Пфейфер в Дюссельдорфе, щепетильно хранили копии писем, протоколы собраний, записи о взносах и списки членов, все эти документы были бесценны для режима, когда оказывались в руках полиции[103]. Те же проблемы, с которыми столкнулись социал-демократы, встали и перед коммунистами — осложненное общение с руководством, находящимся вне страны, разрушение социальной и культурной инфраструктуры рабочего движения, ссылка, заключение в тюрьму или смерть самых опытных и талантливых руководителеи[104].

Несмотря на то что партия славилась своей дисциплиной, внутри ссыльного руководства все же возникло серьезное разделение на ультралевое большинство, продолжавшее изливать желчь на социал-демократов, и Коммунистический интернационал, который осознавал тяжесть поражения, которое потерпела партия, и поэтому начал призывать к сотрудничеству с социал-демократами на «народном фронте» в борьбе с фашизмом. В январе 1935 года Коммунистический интернационал открыто осудил прежнюю политику партии, назвав ее «ограниченной», и начал утихомиривать ее революционные речи. Чувствуя, откуда дует ветер, небольшое, но постепенно растущее число немецких коммунистов стало следовать новому московскому курсу. Ими руководили Вальтер Ульбрихт, бывший берлинский коммунистический лидер, и Вильгельм Пик, который долгое время был депутатом Рейхстага и товарищем Либкнехта и Люксембург в их последние дни перед тем, как они были убиты членами Свободного корпуса во время «восстания Спартака» 1919 года. Наряду с такой сменой идеологических ориентиров была расформирована и централизованная структура партии в Германии, столь полезная для гестапо, теперь на ее место пришла более широкая структура, различные части которой находились далеко друг от друга. Казалось, что теперь путь к эффективной борьбе рабочего класса против нацистов был открыт[105].

Но было уже слишком поздно. Местное руководство и многие рядовые члены коммунистического сопротивления слишком долго боролись с социал-демократами, чтобы теперь забыть о своей ненависти. Когда в середине 1934 года в Эссене 7000 рабочих вышли на демонстрацию к могилам коммунистов, умерших в заключении, местное коммунистическое руководство дало понять, что социал-демократам, «против которых всегда боролись погибшие», здесь не будут рады. Более того, Ульбрихт, который должен был создать Народный фронт коммунистов и социал-демократов, находясь в Париже, обладал талантом настраивать людей против себя. Некоторые считали, что он осознанно был настолько резок, что обвинил социал-демократов в неудаче политической линии, которую он сам так или иначе не поддерживал. Также оказалось невозможным сообщить о новом партийном курсе многим активистам внутри Германии, учитывая, как бдительно за курьерами следило гестапо. Немецкие социал-демократы со своей стороны сохранили к Народному фронту, который добивался настоящего, хоть и неустойчивого сотрудничества с Францией и Испанией, такое же подозрительное отношение, как и к «Объединенному фронту», известной тактике коммунистов, направленной против них при Веймарской республике. Наследие вражды, зародившейся в 1919—1923 годах, оказалось слишком сильным, чтобы в Германии действительно началось сотрудничество[106].

В любом случае, к тому времени, когда Народный фронт заработал в полную силу, как коммунисты, так и социал-демократы уже сильно пострадали от гестапо. Массовые аресты, проведенные в июне и июле 1933 года, заставили провести реорганизацию движения, но гестапо вскоре начало отслеживать новые организации и арестовывать их членов тоже. Судьба Дюссельдорфского отделения нелегального коммунистического сопротивления, судя по всему, была вполне типична. Большой промышленный центр, где у людей традиционно были радикальные взгляды, Дюссельдорф был оплотом Коммунистической партии, набравшей здесь 78 000 голосов на выборах в Рейхстаг в ноябре 1932 года, это на 8000 превысило результат нацистов и более чем вдвое — результат социал-демократов. Местная партийная ячейка сильно пострадала от арестов, последовавших после пожара и издания связанного с ним декрета, но под руководством 27-летнего Гуго Пауля партия реорганизовалась и стала стабильно выпускать листовки и заниматься пропагандой. Однако в июне 1933 года гестапо завладело документами партии и арестовало Пауля в доме человека, печатавшего листовки. Жестокими методами было проведено расследование, в ходе которого выяснились имена других активистов, и к концу июля было арестовано более девятнадцати из них. Тайное руководство партии в Берлине послало для Пауля несколько замен, часто меняя их, чтобы избежать разоблачения, и к весне 1934 года в местную организацию входило около 700 человек, они печатали внутренние бюллетени тиражом 4000–5000 копий и распространяли листовки, раскладывая их ночами по почтовым ящикам или разбрасывая с крыш зданий, таких как железнодорожные станции, банки, кинотеатры, гостиницы, с помощью приспособления под названием «попрыгунчик» (Knallfrosch). Особым своим успехом партия считала распространение язвительного текста, касающегося «Ночи длинных ножей».

Однако гестапо смогло превратить одного из тайных участников коммунистического движения Вильгельма Гатера в двойного агента, и вскоре после того, как в 1934 году, освободившись из тюрьмы, он снова вступил в местную коммунистическую партию, начались аресты — шестьдесят в центральном районе города, а затем еще пятьдесят в рабочем районе Фридрихштадта. Другие коммунисты, подвергшиеся аресту и пыткам, предпочитали покончить с собой, чем предать своих товарищей. При этом, несмотря на репрессии, убийство Рёма усилило оптимизм по поводу неминуемого крушения режима, и состав партии вырос, достигнув 4000 в районах Нижнего Рейна и Рура вместе взятых. Но это не продлилось долго. Гестапо под руководством Гиммлера и Гейдриха становилось все более централизованным и эффективным, а аресты продолжались; важнее всего было то, что 27 марта 1935 года было взято под стражу все тайное национальное руководство коммунистической партии в Берлине. В результате местные и региональные группы потеряли руководителей и оказались дезориентированы, их боевой дух подорвало еще и растущее разочарование в ультралевом политическом курсе, к которому с конца 1920-х годов стремилась партия. Члены партии уходили или попадали под арест, и в результате тайная организация партии в Руре и Нижнем Рейне развалилась на части. К тому моменту, когда в июне 1935 года появился новый районный руководитель, она состояла лишь из нескольких изолированных групп. У него было мало времени, чтобы доложить обо всем находящемуся за границей руководству, но вскоре пришла и его очередь оказаться под арестом[107].

Практически во всех остальных областях Германии происходило то же самое. Например, в Галле-Мерсебурге в начале 1935 года полицейский шпион привел гестапо на заседание районного руководства; арестованных пытали, чтобы заставить их выдать имена других членов; их документы были изъяты, последовали новые аресты, новые пытки, и затем арестовали еще 700 человек, полностью развалив местную организацию коммунистической партии и совершенно деморализовав немногочисленных оставшихся членов. Партийцы теперь были политически парализованы взаимными (и небезосновательными) подозрениями[108]. Посредством тщательного сбора информации, обысков, жестоких допросов и пыток подозреваемых, прибегая к помощи шпионов и информаторов, к концу 1934 года гестапо смогло победить организованное сопротивление коммунистической партии, включая ее занимающуюся социальной поддержкой организацию «Красная помощь» (Rote Hilfe), которая помогала семьям попавших в тюрьму и погибших в тяжелые времена. С этого момента собираться могли только маленькие группы коммунистов, не имеющие формальной организации, а во многих местах не существовало даже и таких групп[109]. Они практически прекратили свои попытки поднять массы на борьбу и вместо этого стали просто готовиться к тому времени, когда нацизм наконец падет. Из всех групп, продолжавших сопротивление нацизму в первые годы существования Третьего рейха, коммунисты были самыми упорными и бесстрашными. В результате они заплатили самую высокую цену[110].

У коммунистов, нашедших убежище от репрессий в Советском Союзе, участь была не намного лучше, чем у их товарищей, оставшихся в Германии. Нарастающая угроза фашизма в Европе, неудачная сельскохозяйственная коллективизация в России и на Украине, трудности и тяготы подгоняемого промышленного роста — все это вызывало у советского правительства нарастающую паранойю. Когда в 1934 году был убит один из самых выдающихся и популярных представителей молодого поколения большевистских лидеров Сергей Киров, очевидно, при участии членов большевистской партии, советский вождь Иосиф Сталин начал организовывать массовые аресты большевиков, запустив, таким образом, масштабную чистку, которая стала быстро набирать обороты. Вскоре коммунистов, занимавших руководящие посты, начали тысячами арестовывать и расстреливать, на показных судах, предаваемых широкой огласке, их заставляли признаваться в невероятных преступлениях — изменах и попытках свержения власти. Чистка быстро распространилась в ряды партии, где чиновники и обычные члены соревновались друг с другом, донося на предполагаемых предателей-заговорщиков в своих собственных рядах. «Архипелаг ГУЛаг» протянулся через самые негостеприимные области Советского Союза, прежде всего Сибирь, и к концу 1930-х годов он был готов лопнуть от миллионов заключенных. Было установлено, что со времени, когда Сталин пришел к власти, и до его смерти в 1953 году в Советском Союзе было расстреляно больше чем три четверти миллиона человек и как минимум два и три четверти миллиона человек погибло в лагерях[111].

В этой атмосфере страха и взаимных обвинений все, что выбивалось из обычного порядка вещей, могло стать причиной для ареста, заключения, пыток и казни. Если человек как-либо контактировал с иностранным правительством или даже просто жил до этого в другой стране, он вызывал подозрения. Вскоре в ходе этих чисток немецких коммунистов начало засасывать в разрушительный водоворот. Тысячи коммунистов из Германии, искавших в сталинской России убежища, были арестованы, отправлены в лагеря или сосланы в Сибирь. Более 1100 из них приписали различные преступления, сталинская тайная полиция пытала их, а затем они на длительное время были отправлены в лагеря с тяжелейшими условиями. Многих из них казнили. В число убитых входили некоторые действующие или бывшие члены политбюро: Гейнц Нейман, бывший руководитель пропаганды, чьи призывы к применению жестокости в 1932—1933 годах были отвергнуты политбюро, Гуго Эберлейн, друживший с Розой Люксембург, чья критика в адрес Ленина не привела в Советском Союзе к хорошим последствиям, и Герман Реммеле, в 1933 году имевший неосторожность сказать, что захват власти нацистами означал поражение рабочего класса. Из сорока четырех коммунистов, принадлежавших с 1920 по 1933 год к политбюро немецкой коммунистической партии, в сталинских чистках в России погибло больше, чем в руках гестапо и нацистов в Германии[112].

«Враги народа»

Арестованный за поджог Рейхстага 27–28 февраля 1933 года молодой голландский анархист Маринус ван дер Люббе, должно быть, знал, что ему никогда не покинуть тюрьмы живым. Гитлер действительно сказал именно так. Он объявил, что виновные будут повешены. Но эти слова тут же вызвали у него трудности с законом. Повешение было излюбленным способом казни на его родине в Австрии, но не в Германии, где в течение почти целого века применялось исключительно обезглавливание. Более того, немецкий уголовный кодекс не подразумевал смертного наказания за поджог, если при этом нет погибших, а в результате того, что совершил ван дер Люббе, никто не погиб. Отбросив в сторону щепетильность юрисконсультов и бюрократов из Имперского министерства юстиции, кабинет убедил президента Гинденбурга издать 29 марта 1933 года декрет, по которому задним числом назначалась смертная казнь за преступления, включающие заговор и поджог, совершенные начиная с 31 января, когда Гитлер официально вступил в должность. Некоторые газеты еще осмеливались писать, что это было покушением на фундаментальные принципы закона, в частности на то, что наказание не может задним числом назначаться за преступления, не предполагавшие таких наказаний в момент их совершения. Если бы за поджог назначалась смертная казнь в то время, когда ван дер Люббе совершал свое преступление, это могло бы удержать его от такого поступка. Теперь, совершая преступление, никто не мог быть уверен, каким будет наказание[113].

Гитлер и Геринг не только были твердо намерены казнить ван дер Люббе, они также хотели повесить вину за поджог на Коммунистическую партию Германии, которую они успешно объявили вне закона, основываясь на утверждении, что за попыткой поджога стояла именно она. Поэтому 21 сентября 1933 года, чтобы ответить на обвинения в поджоге и государственной измене, перед судом рейха в Лейпциге предстал не только ван дер Люббе, но также Георгий Димитров, болгарский руководитель западноевропейского бюро Коммунистического интернационала в Берлине, два члена его команды и руководитель коммунистической фракции Рейхстага Эрнст Торглер. Председательствовал в суде консервативно настроенный судья, бывший политик из Народной партии Вильгельм Бюнгер. Но Бюнгер, при своих политических предрассудках, был человеком старой закалки и строго придерживался буквы закона. Димитров защищался находчиво и ловко, и когда Германа Геринга вызвали давать показания, Димитров заставил его выглядеть полным дураком. Сочетая свою компетентность в судебном деле со страстной риторикой коммуниста, Димитров смог добиться оправдания всех обвиняемых кроме самого ван дер Люббе, которого гильотинировали вскоре после этого. Трех болгар тут же опять арестовали, теперь это сделало гестапо, и выслали в Советский Союз; Торглер пережил войну и затем стал социал-демократом[114].

Суд проявил осторожность и заключил, что Коммунистическая партия на самом деле хотела начать революцию и для этих целей планировала поджог, и что изданный после поджога Рейхстага декрет был оправдан, но что против Димитрова и других коммунистов было недостаточно доказательств, чтобы признать их виновными[115]. Нацистское руководство было унижено. Ежедневная нацистская газета «Фёлькишер Беобахтер» назвала это нарушением правосудия, «демонстрирующим необходимость масштабной реформы нашей юридической жизни, которая во многом до сих пор следует по пути устаревшей, чуждой народу либеральной мысли»[116].

За несколько месяцев Гитлер перевел дела о заговорах в компетенцию особой Народной судебной палаты, учрежденной 24 апреля 1934 года. Она должна была рассматривать политические преступления быстро и в соответствии с национал-социалистскими принципами; двоим профессиональным судьям, рассматривающим дело, должны были помогать трое судей, не являющихся профессионалами, из нацистской партии, СС, СА и других подобных организаций. Начиная с июня 1936 года, после некоторого периода, когда председатели все время сменяли друг друга, эту должность занял Отто Георг Тирак (1889 г.р.), нацист со стажем, в 1933 году назначенный министром юстиции Саксонии, а двумя годами позже — вице-президентом Имперской судебной палаты[117]. Тираку предстояло сыграть крайне важную роль в разрушении судебной системы во время войны. Он добавил в уже весьма политизированную судебную процедуру новый, идеологический аспект.

Тем временем продолжалась подготовка к суду над лидером Коммунистической партии Эрнстом Тельманом, после которого на приговоре коммунистам за попытку в 1933 году начать революционное восстание должна была быть поставлена последняя печать. Из обвинений было составлено досье, Тельману приписывалось планирование кампании, в которой использовался бы террор, взрывы, массовое отравление, взятие заложников. Однако суд пришлось отложить из-за нехватки убедительных доказательств. Тельман как бывший лидер одной из немецких политических партий был весьма важной персоной, и поэтому за разрешением присутствовать на суде обращалось более тысячи иностранных журналистов. А это уже дало режиму паузу, чтобы подумать. Тельман вполне мог попытаться обернуть суд себе на пользу. Решение о смертном приговоре было принято еще до суда. Однако, вспоминая опыт суда после поджога Рейхстага, нацистское руководство, особенно Геббельс, боялись устраивать очередной большой показной суд. Поэтому нацистское руководство в итоге сочло более безопасным держать Тельмана под превентивным арестом изолированным, в темной камере в государственной тюрьме Моабит, в Берлине, затем в Ганновере и Бауцене, без официального решения суда. Коммунистическая партия использовала его заключение по максимуму, формально оставив его на посту председателя. Когда в 1934 году коммунисты, переодетые эсэсовцами, попытались вызволить его из тюрьмы, в последнюю минуту их операция провалилась, так как в ряды группы влился агент гестапо. За Тельманом внимательно наблюдали, его переписка с семьей подвергалась цензуре, и шансов на побег у него не было. Он так и не предстал перед судом, и формально ему не предъявлялось никаких обвинений. Он оставался в тюрьме, а по всему миру коммунисты и их сторонники постоянно организовывали международные кампании за его освобождение[118].

Лишенная возможности устроить показной суд над Тельманом, Народная судебная палата предпочла сначала хотя бы разобраться с менее громкими преступлениями. Ее целью было судить быстро, не обращая большого внимания на правила, что в данном случае сводило к минимуму гарантию защиты прав ответчика. В 1934 году суд утвердил 4 смертных приговора; в 1935 году эта цифра выросла до 9; в 1936 году — до 10; все эти приговоры, кроме одного, были приведены в действие. Однако когда в 1936 году в должность вступил Тирак, Народная судебная палата стала намного жестче, приговорив к смерти 37 человек в 1937 году, из них были казнены 28 человек, а в 1938-м — 17 человек, казнены были все кроме одного[119]. С 1934 по 1939 год перед народным судом предстали 3400 человек, почти все они были коммунистами или социал-демократами, те, кого не казнили, получили в среднем по шесть лет тюрьмы[120].

Народная судебная палата венчала всю новую систему «особых судов», организованную для того, чтобы разбирать политические преступления, часто весьма банальные, такие как, например, шутки про вождя. В этом, как и во многом другом, нацисты были не особо изобретательны, они просто копировали структуры подобных организаций, существовавших ранее, прежде всего «Народных судов», учрежденных в Баварии во время Белого Терpopa после неудавшейся революции 1919 года. На их суммарную юрисдикцию не было никаких жалоб[121]. Но у народной судебной палаты и у Особых судов не было монополии на политические дела. В период с 18 марта 1933 года по 2 января 1934 года обычными судами за участие в заговоре было осуждено 2000 человек; вдвое большее количество человек находилось в это время в повторном заключении. Сюда входили многие известные и не очень коммунисты и социал-демократы. Таким образом, новые суды, каждый из которых имел формальный юридический статус, работали параллельно с устоявшейся судебной системой, и входящие в эту систему суды также разбирали многие виды политических преступлений.

На самом деле было бы ошибкой считать, что обычные суды не претерпели значительных изменений с приходом диктатуры нацистов. Изменения произошли. Уже в первый полный год пребывания Гитлера в должности канцлера различными судами было вынесено в общей сложности 67 смертных приговоров по делам о политических преступлениях. Высшая мера наказания, которую в 1928 году благополучно упразднили, а затем в 1930-м снова ввели, но лишь за немногие преступления, теперь успешно применялась не только за убийство, но даже в большей степени за различные политические преступления. В 1933 году произошло 64 казни, в 1934 году — 79, в 1935-м — 94, в 1936-м — 68, в 1937-м — 106, в 1938-м — 117, подавляющее большинство из них было предано широкой огласке, по всему городу, в котором происходило преступление, Геббельс приказывал вывешивать яркие красные плакаты. Церемонии, которыми до этого сопровождались казни, проводившиеся внутри городских тюрем, были отменены, и в 1936 году Гитлер лично издал указ о том, чтобы ручная секира, традиционная в Пруссии, но подвергающаяся резкой критике со стороны работников закона, включая и выдающихся нацистских юристов, была повсеместно заменена гильотиной[122].

[87] Лучшее недавнее изложение этих событий см. в Michael Schneider, Unterm Hakenkreuz: Arbeiter und Arbeiterbewegung 1933 bis 1939 (Bonn, 1999), 34-120; см. также Evans, The Coming of the Third Reich, 316-49, 355-61.

[88] Краткое общее введение см. в Detlev J. К. Peukert, «Working-Class Resistance: Problems and Options», в David Clay Laige (ed.), Contending with Hitler. Varieties of German Resistance in the Third Reich (Washington, D.C., 1991), 35-48.

[89] Wfemer Blumenberg, Kampfer fur die Freiheit (Berlin, 1959).

[90] Подробности см. в Gerhard Hetzer, «Die Industriestadt Augsburg. Eine Sozialgeschichte der Arbeiteropposition», в Martin Broszat et al. (eds.), Bayern, III. 1-234, особенно 182-200; Helmut Beer, Widerstand gegen den Nationalsozialismus in Nürnberg 1933 — 1945 (Nuremberg, 1976); Heike Breitschneider, Der Widerstand gegen den Nationalsozialismus in München 1933 bis 1945 (Munich, 1968); Kurt Klotzbach, Gegen den Nationalsozialismus: Widerstand und Verfolgung in Dortmund 1930 — 1945: Eine historisch-politische Studie (Hanover, 1969); Hans-Josef Steinberg, Widerstand und Verfolgung in Essen 1933 — 1945 (Hanover, 1969); Karl Ditt, Sozialdemokraten im Widerstand: Hamburg in der Anfangsphase des Dritten Reiches (Hamburg, 1984), а также множество других местных и региональных исследований; более общее изложение в Schneider, Unterm Hakenkreuz, 928-62.

[91] Otto Buchwitz, 50 Jahre Funktionaar der deutschen Arbeiterbewegung (Stuttgart, 1949), 156-63.

[92] Erich Matthias, Mit dem Gesicht nach Deutschland (Düsseldorf, 1968), 215-25.

[93] Gerd-Rainer Hom, «Radicalism and Moderation within German Social Democracy in Underground and Exile, 1933 — 1936», German History, 15 (1997), 200-220; Detlef Lehnert, Sozialdemokratie zwischen Protestbewegung und Regierungspartei 1848 bis 1983 (Frankfurt am Main, 1983), 155-64.

[94] Hetzer, «Die Industriestadt Augsburg» предлагает яркое описание этих расхождений во взглядах. См. также Lewis J. Edinger, German Exile Politics: The Social Democratic Executive Committee in the Nazi Era (Berkeley, Calif., 1956).

[95] William Sheridan Allen, «Social Democratic Resistance against Hitler and the European Tradition of Underground Movements», в Francis R. Nicosia and Lawrence D. Stokes (eds.), Germans Against Nazism: Nonconformity, Opposition and Resistance in the Third Reich: Essays in Honour of Peter Hoffmann (Oxford, 1990), 191-204.

[96] Hans Gerd Schumann, Nationalsozialismus und Gewerkschaftsbewegung: Die Vernichtung der deutschen Gewerkschaften und der Aufbau der Deutschen Arbeitsfront (Hanover, 1958), 128-30.

[97] Franz Osterroth and Dieter Schuster, Chronik der deutschen Sozialdemokratie (Hanover, 1963), 389; Ditt, Sozialdemokraten, 87-8; Allen, «Social Democratic Resistance», 191-2; Schneider, Unterm Hakenkreuz, 1065-9.

[98] Francis L. Carsten, The German Workers and the Nazis (London, 1995); Schneider, Unterm Hakenkreuz, 866, 887-9, 1004-8; Richard Lowenthal, Die Widerstandsgruppe «Neu Beginnen» (Berlin, 1982); Jan Foitzik, Zwischen den Fronten: Zur Politik, Organisation und Funktion linker politischer Kleinorganisationen im Widerstand 1933 bis 1939/40 (Bonn, 1986); Stover (ed.), Berichte, xix-xxxix.

[99] Hermann Weber, Die Wandlung des deutschen Kommunismus: Die Stalin-isierung der KPD in der Weimarer Republik (abridged edn, Frankfurt am Main, 1971 [1969]), 245-6.

[100] Eric D. Weitz, Creating German Communism, 1890 — 1990: From Popular Protests to Socialist State (Princeton, 1997), 286-9.

[101] Horst Duhnke, Die KPD von 1933 bis 1945 (Cologne, 1972); Schneider, Unterm Hakenkreuz, 902-26; более общее описание см. в Margot Pikarski and Gunter Uebel (eds.), Gestapo-Berichte: Uber den antifaschistischen Widerstandskampf der KPD 1933 bis 1945 (3 vols., Berlin, 1989-90). Общие положения см. в Peter Dohms (ed.) Flugschriften in Gestapo-Akten: Nachweis und Analyse der Flugschriften in den Gestapo-Akten des Hauptstaatsarchivs Dusseldorf (Siegburg, 1977) и в Margot Pikarski and Gunter Uebel (eds.), Die KPD lebt! Flugblätter aus dem antifaschistischen Widerstandskampf der KPD, 1933 — 1945 (Berlin, 1980).

[102] Detlev J. K. Peukert, Die KPD im Widerstand: Verfolgung und Untergrundarbeit an Rhein und Ruhr, 1933 bis 1945 (Wuppertal, 1980), 106-9.

[103] Allan Merson, Communist Resistance in Nazi Germany (London, 1985), 127.

[104] См. пессимистические отчеты в Stover (ed.), Berichte, 34-5, 87-90.

[105] Edward H. Carr, Twilight of the Comintern, 1930 — 1935 (London, 1982); Beatrix Herlemann, Die Emigration als Kampfposten: Die Anleitung des kommunistischen Widerstandes in Deutschland aus Frankreich, Belgien und den Niederlanden (Konigstein im Taunus, 1982); Hermann Weber, «Die KPD in der Illegalität», in Richard Lowenthal and Patrick von zur Mühlen (eds.), Widerstand und Verweigerung in Deutschland 1933 bis 1945 (Berlin, 1982), 83-101.

[106] Weitz, Creating German Communism, 292-300.

[107] Merson, Communist Resistance, 124-52; Peukert, Die KPD im Widerstand; Eric A. Johnson, Nazi Terror: The Gestapo, Jews, and Ordinary Germans (New York, 1999), 161-94.

[108] Weitz, Creating German Communism, 289-91.

[109] См. пример в Hetzer, «Die Industriestadt Augsburg», 150-78.

[110] Schneider, Unterm Hakenkreuz, 1061-4.

[111] Anne Applebaum, Gulag: A History of the Soviet Camps (London, 2003) и Robert Conquest’s classic The Great Terror: A Reassessment (London, 1992 [1968]); Simon Sebag Montefiore, Stalin: The Court of the Red Tsar (London, 2003) (121-38 об убийстве Кирова).

[112] Weber, Die Wandlung, 357-8; он же «Weisse Flecken» in der Geschichte: Die KPD-Opfer der Stalinistischen Säuberungen und ihre Rehabilitierung (Frankfurt am Main, 1990); and Institut für die Geschichte der Arbeiterbewegung (ed.), In den Fangen des NKWD: Deutsche Opfer des stalinistischen Terrors in der UdSSR (Berlin, 1991).

[113] Richard J. Evans, Rituals of Retribution: Capital Punishment in Germany 1600 — 1987 (Oxford, 1996), 620-23. Рассматриваемый принцип знаком юристам под названием «nulla poena sine lege» (отсутствие наказания без устанавливающего его закона).

[114] Gunther Wieland, Das war der Volksgerichtshof: Ermittlungen, Fakten, Dokumente (Pfaffenweiler, 1989), 15-18; Evans, Rituals, 622-4, 576-7.

[115] Hans Joachim Bernhard et al. (eds.), Der Reichstagsbrandprozess und Georgi Dimitroff: Dokumente (2 vols., Berlin, 1981-9); Georgi Dimitroff, Reichstagsbrandprozess: Dokumente, Briefe und Aufzeichnungen (Berlin, 1946).

[116] Völkischer Beobachter, 24 December 1934, цитируется в Wieland, Das war der Volksgerichtshof, 15.

[117] Gerhard Fieberg (ed.), Im Namen des deutschen Volkes: Justiz und Nationalsozialismus: Katalog zur Ausstellung des Bundesministers der Justiz (Cologne, 1989), 267.

[118] Wieland, Das war der Volksgerichtshof, 22-9; Hannes Heer, Emst Thalmann in Selbszeugnissen und Bilddokumenten (Reinbek, 1975), 119-27.

[119] Wieland, Das war der Volksgerichtshof, 45; см. также в частности Klaus Marxen, Das Volk und sein Gerichtshof: Eine Studie zum nationalsozialistischen Volksgerichtshof (Frankfurt am Main, 1994), и Walter Wagner, Der Volksgerichtshof im nationalsozialistischen Staat (Stuttgart, 1974).

[120] Marxen, Das Volk, 57-61, 79-87; Holger Schluter, Die Urteilspraxis des nationalsozialistischen Volksgerichtshofs (Berlin, 1995).

[121] Ingo Muller, «Nationalsozialistische Sondergerichte. Ihre Stellung im System des deutschen Strafverfahrens», в Martin Bennhold (ed.), Spuren des Unrechts: Recht und Nationalsozialismus. Beitrage zur historischen Kontinuität (Cologne, 1989), 17-34; Hans Wullenweber, Sondeigerichte im Dritten Reich: Vergessene Verbrechen der Justiz (Frankfurt am Main, 1990). Среди множества местных работ см. в частности Robert Bohn and Uwe Danker (eds.), «Standgericht der inneren Front»: Das Sondergericht Altona/Kiel 1932 — 1945 (Hamburg, 1998); Karl-Dieter Bomscheuer (ed.), Justiz im Dritten Reich: NS-Sondergerichtsverfahren in Rheinland-Pfalz: Eine Dokumentation (3 vols., Frankfurt am Main, 1994, образцовая подборка документов); Gisela Diewald-Kerkmann et al., Vör braunen Richtern: Die Verfolgung von Widerstandshandlungen, Resistenz und sogenannter Heimtücke durch die Justiz in Bielefeld 1933 — 1945 (Bielefeld, 1992); Christiane Oehler, Die Rechtsprechung des Sondergerichts Mannheim 1933 — 1945 (Berlin, 1997); Herbert Schmidt, «Beabsichtige ich die Todesstrafe zu beantragen»: Die nationalsozialistische Sondergerichtsbarkeit im Oberlandesgerichtsbezirk Düsseldorf 1933 bis 1945 (Essen, 1998); Gerd Wckbecker, Zwischen Freispruch und Todesstrafe: Die Rechtsprechung der nationalsozialistischen Sondergerichte Frankfurt a.M. und Bromberg (BadenBaden, 1998).

[122] Evans, Rituals, 643-4, 659, 662; Bernhard Dusing, Die Geschichte der Abschaffung der Todesstrafe in der Bundesrepublik Deutschland unter besonderer Berücksichtigung ihres parlamentarischen Zustandekommens (Schwenningen/ Neckar, 1952), 210-11.