Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Харизма Гитлера в интерпретации Нойманна

Харизма, под которой Макс Вебер понимал чрезвычайные качества личности, проверяется только практикой, опытом, масштабами своего воздействия на массы людей, их верностью внушаемым идеям. Поэтому и существует весьма своеобразное свойство взаимосвязи харизмы и опыта. Дело в том, что в самых редких случаях человек, которому приписывают харизматические качества, проявил их сразу, с детства. Гитлер не обнаруживал свою харизму вплоть до окончания войны. Он был харизматичным оратором — необыкновенно точно чувстствовал аудиторию и умел управлять ее эмоциями. Немецкий афорист эпохи Просвещения Георг Лихтенберг писал о ком-то, что «не величие духа, а величие нюха сделало его таким человеком». То же самое можно сказать и о Гитлере. Иными словами, его харизма была продуктом взаимодействия с последователями. Можно сказать, что харизма — это прежде всего результат процесса обратной связи. Это совершенно точно относится и к Гитлеру — его харизма интересна в первую очередь тем, что многое объясняет в состоянии немецкого общества к 1933 г. Английская исследовательница нацизма Клаудиа Кунц отмечала, что стиль выступлений Гитлера представлял собой бурный словестный поток, цветистые метафоры, замысловатый синтаксис, что и способствовало возникновению «мифа Гитлера», т. е. особенного качества его харизмы. При этом следует иметь в виду, что харизма Гитлера зависела не только от его актерского или ораторского мастерства, но и от сути послания, с которым он обращался к массам. Противники Гитлера слышали в его речах только призывы к ненависти. Они не оценили должным образом структуру его речей, в которой каждая вспышка ярости уравновешивалась экзальтированным прославлением высших ценностей. Нашему современнику эти гимны нравственной чистоте и бескорыстию кажутся лицемерными и банальными, но у немцев, помнивших воинственную лихорадку 1914 г. или слышавших рассказы старшего поколения о том времени, гитлеровская смесь идеализма и ненависти вызывала живейший отклик.[24]

Проницательность Нойманна выразилась и в его оценках харизмы Гитлера в третьей главе, где на историческом фоне (Лютер, Кальвин, короли-чудотворцы, психологические истоки) рассматривается это явление. В самом деле, эта харизма необычна не только для немецкой, но и в целом для европейской истории. В анализе ее Нойманн опирался на типологию разновидностей власти, созданную Максом Вебером. Нойманн развил ее, показав, что в условиях массового общества харизма вождя стала абсолютной. Она стала как бы оборотной стороной процесса возвышения значимости общности, понимаемой как высшая ценность, что характерно для современного массового общества — еще в 1924 г. немецкий философ Хельмут Плесснер тонко подметил, что «идол нашего времени — это общность, и в качестве компенсации за жесткость и серость нашей жизни этот идол превращает все сладкое в приторное, любое проявление деликатности — в слабость, гибкость — в отсутствие достоинства».[25] Как раз к этому вопросу Нойманн и обращается в следующей главе о «народе избранной расы». Как указывает Нойманн, Гитлер использовал свою исключительную харизму для насаждения расизма и антисемитизма в «народе господ». Эта глава «Бегемота» — «Народ избранной расы, источник харизмы» — особенно поучительна и интересна.

Харизматический тип господства, как показал Нойманн, наиболее выразился именно в Третьем рейхе. Ни в Пруссии Фридриха Великого, ни в наполеоновской Франции, ни в Германии Отто фон Бисмарка, ни в ленинской или сталинской России, ни в Италии Муссолини политическая атмосфера не была столь завершенно исполнена культом вождя, как в нацистской Германии. Нигде в мире миф фюрера с самого начала не находился в центре политической системы, не был в столь значительной степени ее ключевой категорией, ее основным мотором и средством управления. Именно благодаря этому мифу «гитлеровское движение» развилось во внушительную интеграционную и пропагандистскую силу, а в конечном счете, комбинируя власть партии и государства, смогло создать «фюрерское государство», не имевшее прецедентов.[26] В этом государстве большинство отнюдь не было пассивно, наоборот, оно активно поддерживало режим. Гитлер был более популярным политиком и обладал большей харизмой, чем Луи-Блан, Муссолини или Кемаль.[27]

Нойманн сразу это распознал и очень ясно сформулировал. Это тем более примечательно, что «левые» не обращались к этой проблеме вообще — ни в ГДР, ни в Советском Союзе не было ни одной биографии Гитлера…

Интерпретация антисемитизма у Нойманна

Интересно также обратить внимание читателя на одну из самых важных тем в современном истолковании национал-социализма — антисемитизм. Ныне принято считать, что как у большевиков стержнем их доктрины была теория классовой борьбы, так у нацистов — расовый антисемитизм.

Конечно, страницы работы Нойманна, посвященные этой теме, исполнены справедливого негодования относительно обращения нацистских властей с евреями. Но в отличие от современных западных историков, рассматривающих нацистский антисемитизм как главное содержание гитлеровской доктрины, у Нойманна он носит подчиненный характер. Представляется, что такой подход является более адекватным, поскольку эту тему часто используют для политических целей, а не для проникновения в действительность истории, что, собственно, и является задачей науки. Прав был Голо Манн, когда отмечал, что «падение Веймарской республики вовсе не является закономерным, и историки оказывают Гитлеру слишком большую честь, стараясь уверить нас в том, что на протяжении сотен лет Германия занималась тем, что готовила себя к национал-социализму».[28]

Египтолог и знаток истории Израиля Ян Ассманн в этой связи отмечал: «Уничтожение европейского еврейства — это исторический факт и как таковой является объектом исторического исследования. В современном Израиле, однако, эта трагедия была еще сделана работающим мифом, функционирующей историей, из которой это государство черпает значительную часть легитимации и политической ориентации — это выражается в многочисленных памятниках и мемориальных собраниях, этому учат в школе, и это все принадлежит к мифомоторике государства Израиль». Ни одно государство не может обойтись без мифов или исторических легенд, которые не являются простой выдумкой, а основываются на более или менее реальных событиях или их преувеличенном и одностороннем толковании. Сами немцы использовали покаяние за преследование евреев в Третьем рейхе для обоснования новой государственной идентичности. Немецкое же «политкорректное» толкование Холокоста делает последний событием, превратившимся в социальный миф, служащий отправной точкой истории современной Германии. Такое восприятие всей национальной истории через призму трагедии Холокоста не может быть прочным основанием новой немецкой национальной идентичности?[29]

Соня Марголина справедливо отмечала, что один из парадоксов осмысления истории (в том числе и Холокоста) состоит в том, что, несмотря на серьезный и заслуживающий внимания и уважения труд, тысячекратное сознательное усилие понимания и морального очищения, это осмысление проходит фазы, напоминающие эволюцию религиозных движений. Энтузиазм и взлет парадигмы сменяется догматизацией, ведущей к оскудению мысли и конформизму. Сложность сменяется мифом, сомнения просто пресекаются. [30]

Теоретически неожиданный акцент на антисемитизме стал доминирующим в ходе и после «революции» 1968 г., когда молодежь искала темы, которые можно было использовать в критике старшего поколения. Затем, в 1973 г. вышла мыльная опера «Холокост», сделанная в Голливуде. Как это часто бывает, голливудская поделка оказала значительно большее влияние на публику, чем высокоумные дебаты историков. Именно тогда и произошло становление мифа о Холокосте как уникальном и абсолютном зле, а в связи с этим стало распространяться сознание неустранимости немецкой вины, наследуемой следующими поколениями. Холокост стал символом веры и критерием моральной, политической и даже эстетической оценки дискурсов любого рода.[31] По существу, немецкие публицисты ведут охоту, главной жертвой которой стал не антисемитизм, а рассудок, здравый смысл.

Немецкий писатель Мартин Вальзер на вручении ему 11 октября 1998 г. премии Немецкой книжной биржи справедливо говорил об «инструментализации нашего позора для ежеминутных целей», о том, что «Освенцим стал моральной дубиной для немецкого народа». Интересно, что в «революцию» 1968 г. Вальзер и Гюнтер Грасс подняли бунт против фигуры умолчания и поставили вопрос о немецкой вине — тогда они шли против течения, против господствующего общественного мнения. Теперь же вновь бросили вызов новому нормативному дискурсу о прошлом. Этот дискурс хорошо описал Мишель Фуко: «Нам хорошо известно, что говорить можно не все, говорить можно не обо всем, и, наконец, что не всякому можно говорить о чем угодно».

Таким образом, представляется, что более ясная и взвешенная оценка нацистского антисемитизма содержится в настоящей книге. В историческом исследовании позволять доминировать моральным оценкам нельзя. Современные исследования по истории нацистской Германии и все больше работ, посвященных иным предметам, наполняются идеями и методами, заимствованными из морали, религии и закона. Такой подход оправдан, если необходимо принять решение, имеет ли право отдельный человек или группа людей получить компенсацию за страдания, пережитые во время правления нацистов, или кто-то должен в той или иной форме возместить ущерб за страдания, причиненные другим. В подобных случаях такой подход не только уместен, но и необходим. Но исторический подход имеет совершенно другую цель: задача историка — понять, а не судить, и делать нравственные выводы.

В написании вводной статьи к сочинению Нойманна мы использовали почти случайные реминисценции и впечатления от этого насыщенного и сложного текста, поскольку систематически перечислить темы и их влияние на последующие поколения историков — значит подробно пересказать эту замечательную книгу. Мы уверены, что Нойманн смог создать чрезвычайно сложную и противоречивую картину действительности при нацистах. Пусть сам читатель судит о достоинствах и недостатках этого, для своего времени революционного в интерпретации нацизма и его истоков текста.

О. Ю. Пленков

ЗАМЕТКА О БЕГЕМОТЕ

В еврейской эсхатологии — вавилонского происхождения — Бегемот и Левиафан обозначают двух чудовищ. Бегемот управляет землей (пустыней), Левиафан — морем, первый — мужского рода, второе чудовище — женского. Земные животные поклоняются Бегемоту, морские животные — Левиафану, как своим повелителям. Оба — чудовища из Хаоса. Согласно апокалиптическим писаниям, Бегемот и Левиафан вновь появятся незадолго до конца мира. Они установят господство террора, но будут уничтожены Богом. По другим версиям Бегемот и Левиафан будут постоянно друг с другом сражаться и в конце концов уничтожат друг друга. Затем наступит день благочестия и справедливости. Люди будут есть мясо обоих чудовищ на пиру, который возвестит наступление Царства Божьего. Еврейская эсхатология, Книга Иова, пророки, апокалиптические писания полны ссылок на этот миф, который часто по-разному истолковывается и часто приспосабливается к политическим обстоятельствам. Святой Августин видел в Бегемоте Сатану.

Это Гоббс сделал и Левиафана и Бегемота популярными. Его Левиафан — это анализ государства, то есть политической системы насилия, в которой все еще сохраняются следы господства закона и индивидуальных прав. Его Бегемот, или Долгий Парламент, дискутировавший тем не менее о гражданской войне семнадцатого столетия, изображает безвластие, хаос, ситуацию бесправия, беспорядка и анархии.

Поскольку мы считаем, что национал-социализм является — или стремится стать — безвластием, хаосом, господством бесправия и анархии, которое «поглотило» права и достоинство человека, и что ему предстоит превратить весь мир в хаос благодаря верховенству гигантских земных масс, мы находим возможным дать национал-социалистической системе имя — Бегемот.

ВВЕДЕНИЕ

КРАХ ВЕЙМАРСКОЙ РЕСПУБЛИКИ

1. Империя

Пол столетия или даже больше история современной Германии вращалась вокруг одного основного вопроса: империалистической экспансии посредством войны. С появлением социализма как промышленного и политического движения, угрожающего установившемуся положению промышленного, финансового и сельскохозяйственного богатства, страх перед этим вызовом империализму доминировал во внутренней политике империи. Бисмарк попытался уничтожить социалистическое движение отчасти посредством подкупа, а в большей степени — посредством ряда постановлений, объявлявших вне закона социал-демократическую партию и профсоюзы (1878–1890). Ему это не удалось. Социал-демократия вышла из этой борьбы еще более сильной, чем когда-либо. Затем и Вильгельм I, и Вильгельм II пытались подорвать влияние социалистов среди германских рабочих, проводя различные социальные реформы — и им также это не удалось.

Попытка примирить рабочий класс с государством проводилась в той мере, в какой на это отваживался правящий класс; дальнейшие усилия в этом направлении означали бы отказ от самой основы, на которой зиждилась империя — от полуабсолютистских и бюрократических принципов режима. Только политические уступки рабочему классу могли принести с собой примирение. Правящие партии тем не менее не желали упразднить прусскую систему привилегий для трех классов и образовать ответственное перед парламентом правительство в самом рейхе и в составляющих его государствах. При таком упрямстве им ничего не оставалось, кроме смертельной войны против социализма как организованного политического и промышленного движения.

Методы борьбы приобрели три канонические формы: 1) реорганизацию прусской бюрократии в цитадель полуабсолютизма; 2) создание армии как оплота монархической власти; 3) сплочение классов собственников.

Отсутствие в этой программе какого-либо проявления либерализма имеет особое значение. Либералы потерпели поражение в Германии в 1812,1848 гг., а также в конституционном конфликте 1862 г. К последней четверти XIX столетия либерализм уже давно перестал быть заметным активным политическим учением или движением; он заключил мир с империей. Более того, по теоретическим основаниям глашатаи абсолютизма отвергали либерализм как полезный инструмент в борьбе против социализма. Возьмем учение о неотъемлемых правах. Чем оно могло быть, кроме инструмента для политического подъема и укрепления рабочего класса? Рудольф Сом, крупный консервативный историк права, выражал расхожее убеждение следующим образом:

«В кругах самого третьего сословия возникли идеи, которые теперь… подстрекают массы четвертого сословия против третьего. То, что написано в книгах ученых и педагогов, как раз и проповедуется на улицах… Образование, господствующее в нашем обществе, проповедует его разрушение. Как и образование XVIII столетия, образование наших дней носит в своем чреве революцию. Когда оно разродится, ребенок, вскормленный его кровью, убьет свою собственную мать».[32]

Реорганизация бюрократии была предпринята Робертом фон Путткамером, прусским министром внутренних дел с 1881 по 1888 г. Вопреки общепринятому убеждению более ранняя бюрократия XVIII и начала XIX в. была далеко не консервативной и действовала сообща с поборниками растущего промышленного капитализма против феодальных привилегий. Преобразование бюрократии началось тогда, когда сама знать начала принимать широкое участие в капиталистических предприятиях. В кропотливой чистке Путткамер устранил «ненадежные» элементы (включая даже либералов). Государственная служба стала делом закрытой касты, и кампания с целью внедрить дух строгого консерватизма была столь же успешной, как и в армии. Королю, наконец, удалось посредством указа потребовать, чтобы государственные служащие, которым поручено исполнение правительственных актов и которые, следовательно, могут быть отстранены от службы дисциплинарными мерами, поддерживали его кандидатов на выборах.[33]

Путткамер принес с собой еще одно оружие в борьбе против социализма. Вдохновленный убеждением, что «Пруссия — это возлюбленная Бога»,[34] он сделал религию частью бюрократической жизни.[35] Бюрократия и религия вместе или, скорее, светская и клерикальная бюрократия стали первичными движущими силами в борьбе против социализма. Идеологическое сопровождение представляло собой непрерывное обвинение материализма и прославление философского идеализма. Так, Генрих фон Трейчке, выдающийся германский историк, облачал свои хвалебные речи в адрес власти государства и великих людей в тот же самый язык современного идеализма, который повторялся в каждом университете, каждой школе и каждым проповедником. Прочный союз сковывал консервативную партию, протестантскую церковь и прусскую государственную службу.

Вторым шагом было преобразование армии в надежный инструмент реакции. Начиная с Фридриха II, короля Пруссии, офицерский корпус формировался главным образом из знати, которая, как предполагалось, обладает естественными качествами лидерства. Фридрих II предпочитал даже дворян иностранного происхождения прусской буржуазии, которую он вместе с людьми, служившими в его армиях, рассматривал как «скопище скотов».[36] Наполеоновские войны наголову разбили эту армию и показали, что войска, которые связывает одна лишь грубая дисциплина, были гораздо ниже революционных армий Франции. Под руководством Гнейзенау и Шарнхорста германская армия была затем реорганизована и даже демократизирована, в ограниченных пределах, но это долго не продолжалось. В 1860 г., когда Мантейфель закончил свою чистку, из 2900 офицеров пехоты меньше тысячи не были дворянами. Все офицеры в гвардейской кавалерии и 95 % в других кавалерийских войсках, а также в лучших полках пехоты были дворянами.[37]

[24] Кунц К. Совесть нацистов. М., 2007. С. 39.

[25] Plessner Н. Die Grenzen der Gemeinschaft (1924). Цит. no: Brenner М. Jüdische Kultur in der Weimarer Republik. München, 2000. S. 47.

[26] BroszatM. Nach Hitler. Der schwierige Umgang mit unserer Geschichte. München, 1987. S. 57.

[27] Lukacs J. The Hitler of History. New York, 1998. P. 111.

[28] Ференбах О. Крах и возрождение Германии. С. 94.

[29] Nolte Е. Die Deutschen und ihre Vergangenheit. Berlin, 1995. S. 216217.

[30] Марголина С. Конец прекрасной эпохи // Неприкосновенный запас. 2002. № 2. С. 44.

[31] Там же. С. 40.

[32] Sohm. Kirchengeschichte im Grundriss. 20th ed. n. d. (1st ed. 1867). P. 216–217.

[33] Eckart Kehr. Das soziale System der Reaktion in Preussen unter dem Ministerium Puttkamer // Die Geselschaft. 1929 (II). P. 253–274, esp. P. 269.

[34] Puttkamer to his father in May 1859. Cited by Kehr. Op. cit. P. 254.

[35] Один эпизод иллюстрирует, какого рода попытка была сделана. Император Вильгельм I в письме, написанном Путткамеру 11 сентября 1883 г. (Kehr. Р. 256), протестует против плана отметить день рождения Лютера публичным праздником. Идея вызвала у него ужас, потому что это позволило бы либералам принять участие в празднике.

[36] Herbert Rosinski. The German Army. New York, 1939. P. 30.

[37] Alfred Vagts. A History of Militarism. New York, 1937. P. 201.