50 лет на арене генетики: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот главный вывод из моей жизни, некоторые эпизоды которой я описываю в настоящей книге.

ІІ. Путь в науку

Я помню некоторые события своей жизни с 4-летнего возраста. Самое первое воспоминание связано с игрушками, которыми я в детстве играл на полу квартиры в с. Каштаково, которую родители снимали в доме у одной крестьянки. Затем отца перебрасывали в Усть-Кеть и другие окрестные села, куда мы переезжали из Каштаково на подводе. Помню лошадь деда Антона "Пегас", которую он купил у одного крестьянина, вспоминаю, как я упал с воза в лужу во время одного переезда. Помню, как меня возили на елку в районное село Зыряновку, где меня впервые сфотографировали.

В 1935 году отца переселили из деревни Каштаково Зырянского района Томской области в лагерь лесозаготовителей Тунгусский Бор соседнего Асиновского района, где отец был кузнецом, автослесарем и по совместительству парикмахером. Наша семья жила в огромном бараке, занимая несколько железных кроватей, отгороженных от соседей брезентом.

В Тунгусском Бору не было школы. Поэтому перед войной, когда мне исполнилось 8 лет, семья переехала в село Батурино на реке Чулым (притоке Оби). В Батурино находилась контора леспромхоза, которая управляла всеми спецпереселенцами, работавшими на лесоповале в Тунгусском Бору, автобаза, где ремонтировались грузовые машины, вывозившие лес за 25 км из Тунгусского Бора на лесосплавную базу, расположенную на реке Чулым. Лес сплавляли молем или в виде огромных плотов по Чулыму до его впадения в Обь. Там лес грузили на огромные баржи, которые строились тоже в Батурино, и развозили в них по назначению по реке Оби.

В Батурино была средняя школа (официально ее опекала судоферфь) и школа-семилетка, которая принадлежала леспромхозу. Дед и отец купили за 500 руб низкий дом-полуземлянку прямо на берегу Чулыма, поселили там семью, а меня в 1939 году определили в первый класс Батуринской средней школы. Там я учился до 1949 года, переходя на год-два в школу-семилетку леспромхоза. В этой школе-семилетке нас учила замечательная учительница Любовь Ивановна Абакумова. В Батуринской средней школе было много ссыльных и эвакуированных с Запада преподавателей (из Киева, Ленинграда, Москвы, Польши, а после войны и педагогов-немцев, латышей). Я дружил с их детьми и от них набирался критического отношения к действительности, учился у них философии, поэзии, литературе. Любовь к литературе развивала у нас директор школы, преподающая литературу, Анна Алексеевна Еремина (ее муж раненый на фронте полковник преподавал математические дисциплины). Она очень любила своих учеников, много занималась с нами, ставила с нами пьесы, организовывала литературный кружок в школе, где учащиеся читали свои стихи, очерки, рассказы. Я был ее любимым учеником и обязан ей любовью к литературе.

В школе меня всегда избирали вожаком учащихся — председателем учкома, секретарем комсомольской организации, часто премировали за хорошую учебу и активную общественную работу. Все годы войны мы проводили воскресники в помощь фронту — очищали строящиеся крупные баржи-самоходки от снега и щепок, обрубали сучья деревьев на лесоповале, собирали живицу для лекарств раненым воинам. В соревновании наша школа всегда занимала первые-вторые места в социалистическом соревновании "школьники — фронту" и многих из нас в 1947 году наградили медалью "За доблестный труд в Великой Отечественной войне советского народа 1941-1945 гг" (почему я имею удостоверение участника ВОВ).

Мои детство и юность прошли на высоком берегу прекрасной сибирской реки Чулым, который смыл два наших дома, построенных моим отцом и дедом (мой прадед Ерофей умер в возрасте 105 лет в первые годы ссылки в с. Каштаково). Третий дом мы построили вдали от берега реки. Он и сейчас там стоит, как мне пишут мои батуринские друзья.

Когда мы жили на берегу реки, у нас была своя лодка и свой "обласок" — маленький челнок, выдолбленный из толстого дерева (осины). Я летом рыбачил, весной и осенью охотился на водоплавующую и лесную дичь, летом и осенью "шишковал", т. е. заготавливал лесные кедровые орехи. Заготавливали ягоды, грибы. Обрабатывали два огорода, на которых выращивали картошку, капусту, морковь, огурцы, свеклу, горох и бобы. Овощи хранили в погребе. Для коровы летом заготавливали сено. Зимой это сено за 20 км возили на корове с лугов на сеновал дома — деревенской усадьбы. Хлеб, крупы, сахар, лапшу покупали в магазине. Я был старшим из моих трех братьев, научился выполнять всю домашнюю женскую и мужскую работу, вплоть до выпечки пирогов, блинов и оладьев и дойки коровы. Школьником я занимался и ремеслом: делал иглы, вязальные спицы, удочки, расчески, ножи, котелки, ведра из жести и другие дефицитные во время войны вещи, которые моя мать продавала в соседних деревнях или меняла на лен и продукты питания. Из льна мать пряла нитки и ткала холст, из которого на машинке шила нам одежду. В детстве мы любили играть в бабки, которые изготовляли из костей коров, быков, телят, лосей. Бабки красили в различные цвета. В большую бабку — биту наливали свинец и сбивали ею различные фигуры, выстраиваемые из бабок.

Перед войной (в 1936-41гг) и во время войны военрук в школе устраивал различные военные игры, в которых мы увлеченно играли. Кроме этого мы самостоятельно играли в казаков и разбойников, в белых и красных. Мальчишки леспромхоза отчаянно дрались с мальчишками судоверфи. Учащиеся ПТУ избивали "гимназистов" — учеников средней и семилетней школы. Так что в детстве у меня была богатая практика нападения и самообороны. Кроме этого я один год состоял в "банде Кремлёвых" — соседских семи братьев-уголовников, которые объединили 11-12-летних мальчишек и целый год занимались их воровским воспитанием. Они внушали нам, что самые благородные, честные и порядочные люди — это воры в законе, а самые презренные людишки — это менты, "петухи" и "суки". Промежуточная категория — это недоумки работяги, предназначенные для труда и удовлетворения материальных потребностей воров. Они научили нас "ботать по фене", петь воровские песни, собирать окурки и изготавливать из них папиросы, воровать огурцы (больше воровать у людей было нечего). Когда старший брат в семье соседей — Родион Кремлев — убил своего соперника в ухаживании за первой батуринской красавицей и его посадили в тюрьму, шестерых братьев отправили в колонию, в соседнем доме поселилась семья учителя-поляка. Я подружился с его сыновьями и под их влиянием стал изучать поэзию Адама Мицкевича, писать стихи о революционной борьбе. Тогда же я начал изучать "Капитал" Карла Маркса, труды Энгельса, Ленина, Сталина чем очень понравился секретарю парткома Батуринского леспромхоза.

Любовь к литературе привила нам в 7-10 классах наша учительница Батуринской средней школы Анна Алексеевна Еремина. Сначала она развила у нас любовь к чтению, потом любовь к театру. Мы ставили даже такие пьесы, как "Гроза" Островского и "Три сестры" Чехова и другую классику. Она каждую неделю задавала нам домашние сочинения с подробным их последующим обсуждением. Еще в школе я начал писать стихи, читать их на школьных праздниках и районных олимпиадах. Анна Алексеевна заметила у меня любовь к журналистской работе и советовала мне поступать на историко-филологический факультет Томского университета.

Поэтому в школе я готовил себя к журналистской, общественной деятельности, а родители хотели, чтобы я был врачом. Они и слышать ничего не хотели "о продажных писаках", как они называли журналистов и писателей. Отец не возражал против профессии летчика, а мать умоляла учиться на врача.

В 1949 г выпускные экзамены наш класс, в котором осталось всего пять человек, сдавал в районном селе Асино (150 км от Батурино). Среди экзаменов было сочинение по литературе. Из 34 выпускников средних школ Асино и Батурино, сдававших экзамены, я единственный написал сочинение на пятерку. По математике я получил четверки. В аттестате зрелости у меня были три четверки, поэтому золотую медаль мне не дали. Серебряную тоже.

III. Я вступаю на арену генетики

Получив аттестат зрелости, я поехал в Томск поступать в вуз. Подал документы на историко-филологический факультет Томского университета. Приемная комиссия, узнав, что я спецпереселенец, отказала мне в праве учиться на этом "идеологическом" факультете. На это не повлияло даже то обстоятельство, что в 1947 году меня сняли с учета спецкомендатуры и я получил паспорт советского гражданина.

Я пошел на прием к секретарю Томского обкома партии Е. К. Лигачеву. Познакомившись с моими документами, он разрешил мне поступать в Томский медицинский институт. Я отлично сдал экзамены и был принят на лечебный факультет. Через год за мою отличную учебу и активную общественную работу мне присудили высшую в институте Молотовскую стипендию (институт был имени В. М. Молотова), а Е. К. Лигачев разрешил мне заочно учиться на историко-филологическом факультете Томского университета. Я сдал вступительные экзамены и стал студентом заочного историко-филологического факультета Томского университета. Таким образом на стационаре я с увлечением изучал медицину, а заочно — историю и филологию, получая одни пятерки по всем предметам. На лечебном факультете я был председателем Научного студенческого общества, одновременно работал в трех научных студенческих кружках. Сотрудничал в институтской газете "Медик Сибири" (стихи, очерки, рассказы), работал внештатным корреспондентом областной газеты "Красное знамя".

Томск — старинный университетский город России, его называли Сибирскими Афинами. В нем в 1888 году был открыт первый в Сибири университет — родоначальник многих сибирских вузов. Почти все его дореволюционные профессора учились в Германии, поэтому мы, студенты первых послевоенных лет, использовали цейсовские микроскопы, немецкие реактивы, немецкие книги и журналы.

Еще студентом я приобщился к проблемам и дискуссиям в области генетики.

Среди профессоров, преподавателей и студентов были сильны немецкие корпоративные традиции. Уровень преподавания в университете и в Медицинском институте (лечебном факультете университета, выделенном в 1933 году в самостоятельный мединститут) был очень высок. В Томске среди 300 тысяч человек почти половина были студентами вузов и техникумов. 80% студентов Томского медицинского института были девушки. Рядом с ним был громадный Томский политехнический институт (где соотношение полов было обратное). Студенты-политехники как правило женились на студентках мединститута. Поэтому в Томске было много таких "смешанных" институтов и техникумов (Медицинско-Политехнический институт, Зенитно-Финансовое училище и т. д.).

Томский мединститут носил имя В. М. Молотова, поэтому высшей именной стипендией здесь была Молотовская. За отличную учебу и активную общественную деятельность меня избрали Молотовским стипендиатом. Я был им все шесть лет учебы в мединституте.

Учась в двух вузах, я писал стихи, очерки, информационные заметки — подрабатывал в разных газетах г. Томска и области (1-35). Из заработанных денег я помогал родителям, оставлял небольшие суммы для покупки книг.

Студентом я одновременно работал в научных кружках трех кафедр — кафедры медицинской биологии и генетики (зав. проф. В. В. Ревердатто), кафедры патологической физиологии (зав. проф. Д. И. Гольдберг) и кафедры патологической анатомии (зав. ректор мединститута академик АМН СССР проф. И. В. Торопцев).

На кафедре медицинской биологии и генетики я занимался генетикой долголетия человека, на кафедре патологической физиологии — изучением действий лучей бетатрона на обмен витаминов в организме животных и человека, на кафедре патологической анатомии — проблемами рака и воды на животных моделях. Когда в 1955 г я окончил мединститут, мне предложили поступить в аспирантуру на кафедру медицинской биологии и генетики, однако тему кандидатской диссертации я выполнял на кафедре патологической физиологии. Тема кандидатской диссертации касалась обмена и действия витамина В12 при лучевом поражении (26-30, 37-41).

Еще в студенческие годы у меня появилась жажда научного творчества и та широта исследований, которую мои друзья всегда критиковали. "Сосредоточься на одной узкой теме — и копай ее всю жизнь" — требовали они. Но я не мог подавить в себе непреодолимое стремление самому, своими руками и интеллектом исследовать интересовавшие меня области науки. Уже студентом я начал изучать культуру и медицину Киевской Руси, так называемый "русский закал", генетику рака, генетику старения и долголетия, роль воды в сохранении здоровья человека. Я прочитал все работы И. И. Мечникова и был захвачен его идеями о борьбе со старением. Научившись читать по-английски, французски и немецки, я читал книги и журналы по генетике, считался знатоком этой науки.

На историко-филологическом факультете Томского университета я изучал историю и литературу Древней Киевской Руси. Особенно меня интересовало "Слово о полку Игореве" (по нему я писал и дипломную работу). Как будущего врача, меня интересовала медицина Киевской Руси, система здорового образа жизни, которую я назвал русским закалом.

В 1955 году я закончил с отличием лечебный факультет ТМИ и поступил в аспирантуру на кафедру медицинской биологии и генетики, в студенческом кружке которой работал с 1949 г. Меня потрясло одно событие, когда доцент Васильев, заведующий этой кафедрой в 1949 г попросил нас, студентов-кружковцев кафедры, помочь погрузить на машину стопки кафедральных книг классиков генетики (Менделя, Моргана, Вавилова и многих других), чтобы отвезти их на сжигание в крематорий. Мы знали, что в 1948 г произошло значительное событие — сессия ВАСХНИЛ им. Ленина, на которой академик Т. Д. Лысенко прочитал одобренный Сталиным доклад о запрещении научной генетики. Вскоре было приказано уничтожить все книги по классической генетике. Специальная комиссия отобрала все генетические книги в огромной кафедральной библиотеке и мы, студенты-кружковцы, помогали их грузить на машину, чтобы сжечь. Доцент Васильев дал каждому студенту по стопке книг. У меня до сих пор хранится набор этих трудов классиков генетики. Читая книги Менделя, Моргана, Гальтона и других запрещенных в то время ученых, я полюбил генетику, эту "продажную девку империализма", как ее называли в то время лысенковцы.

К этому времени ядерные физики основали Томск-7 — атомный город на окраине сибирской студенческой столицы, предназначенный для создания атомных и водородных бомб, построили первый в СССР бетатрон — источник жестких гамма-лучей и обратились к медикам с предложением изучить механизмы его действия и начать использовать бетатрон в терапии рака. Механизмы биологического действия гамма-лучей в то время были мало изучены, особенно обмен витаминов при лучевом поражении. Поэтому я с удовольствием одобрил предложенную мне ректором Института И. В. Торопцевым тему "Ионизирующие излучения и витамины" и три года активно изучал влияние лучей бетатрона на обмен витамина В12 и витаминную защиту генофонда от радиации. Витамин В12 недавно выделила в кристаллическом виде и определила его структуру профессор Дороти Ходжкин в Англии. В СССР освоили его производство, и я достал такое количество его ампул, которое хватило для диссертации.

В это время к И. В. Торопцеву пришел томский физик Б. Н. Родимов и увлек его грандиозным замыслом изучать биологическое и лечебно-профилактическое действие воды с различным содержанием дейтерия и трития, которую получали ядерные физики Томска. Поэтому параллельно с диссертационной работой я изучал действие легкой, тяжелой и тритированной воды на старение клеточных культур. Эта хоздоговорная работа проводилась на кафедре патологической анатомии ректора мединститута академика И. В. Торопцева. Физик профессор Б. Н. Родимов дал нам тяжелую, тритированную и легкую воду, полученную из реликтового якутского льда (затем ее получали из чистого сибирского снега), с тем, чтобы ученые – медики изучили их действие на животных, растения и на человека (действие легкой воды на больных людей). Я изучал влияние этих трех вод на старение клеточных культур. В работе участвовал доцент его кафедры В. И. Стреляев, студент Л. И. Корочкин, в будущем известный в мире генетик (64).

В отличие от медицинского института Томский университет был настоящим гнездом лысенковцев. Тон в "мичуринской" биологии задавал декан биологического факультета профессор зоологии Бодо Германович Иоганзен. Он часто ездил на поклон к Т. Д. Лысенко, И. И. Презенту и другим лидерам "мичуринской" биологии, публиковал погромные статьи, научно-популярные брошюры, учебники против вейсманистов-морганистов Москвы и Томска. Например, он читал студентам курс лекций "Биологические основы марксизма-ленинизма". В Томском университете был ботанический музей, которым заведовала ботаник профессор Лидия Палладиевна Сергиевская. Когда в Томск приехал заведовать кафедрой медицинской биологии и генетики медицинского института бывший директор Института биологии СО АН СССР в Новосибирске профессор Виктор Владимирович Ревердатто, она выделила ему кабинет для занятий ботаникой. В. В. Ревердатто не отказался от научной генетики и вокруг него постепенно сгруппировалась молодежь, жаждущая познать науку о наследственности и изменчивости.

В течение 1949-1955 гг я был старостой научного студенческого кружка при этой кафедре и после окончания института стал аспирантом кафедры медицинской биологии и генетики Томского медицинского института. Видя мой интерес к генетике, проф. В. В. Ревердатто поручил мне руководить группой студентов, которые стремились изучить научную генетику, работы запрещенных Г. Менделя, А. Вейсмана, Т. Моргана и других классиков. В. В. Ревердатто сняли с поста директора Института биологии СО АН СССР за то, что он не отказался от классической генетики, не стал лысенковцем. Поэтому он боялся повторных репрессий и поручил руководить филиалом кафедрального научного студенческого кружка по генетике мне, своему аспиранту на моей квартире. В моей небольшой комнате с печным отоплением собиралось 15-20 человек студентов университета и медицинского института, делали доклады, спорили, обсуждали новости из области генетики.