– Который, Дан?
– Да, Тедди увидел его в окне и позвал, но он спрятался за копной на лужайке. Я его только что там обнаружила – он крепко спал, чуть живой от усталости и боли. От Пейджа он сбежал месяц назад и с тех пор шел обратно к нам. Делает вид, что не хотел, чтобы мы его увидели, якобы собирался попасть в город, на старую работу, а к нам только заглянул. Однако мне совершенно очевидно, что поддерживала его одна только надежда, что мы впустим его, и теперь он ждет твоего решения: простишь ли ты его и позволишь ли остаться?
– Он сам это сказал?
– Это сказали его глаза, а когда я его разбудила, он произнес, будто потерявшееся дитя: «Матушка Баэр, я вернулся». Мне не хватило суровости его бранить, я просто привела его в дом, точно заблудшую овечку, вернувшуюся в свое стадо. Можно мне его оставить, Фриц?
– Ну разумеется! Для меня это подтверждение, что сердцем мальчик все время был с нами, и теперь я никуда его больше не отошлю, как не отослал бы своего Роба.
Дан расслышал тихий звук – миссис Джо без слов поблагодарила мужа, и за короткую паузу, наступившую вслед, две крупные слезы медленно собрались в глазах мальчика, выкатились наружу и поползли по запыленным щекам. Их никто не видел, ибо он тут же их смахнул, однако, как мне кажется, за этот краткий миг былое недоверие Дана к хозяевам Пламфилда исчезло навсегда, они затронули самые нежные струны его души, и он ощутил горячее желание доказать, что достоин любви и сочувствия, достоин терпения и прощения. Он не сказал ни слова, но всеми силами души дал себе это обещание, с мальчишеским упорством решил его придерживаться и закрепил это решение слезами, которые до того не могли из него исторгнуть ни боль, ни изнеможение, ни одиночество.
– Пойдем посмотри его ногу. Боюсь, травма серьезна, он трое суток шел по жаре, в пыли, обмывал ее водой и бинтовал старой курткой. Говорю тебе, Фриц, этот парнишка на диво силен духом, из него выйдет настоящий мужчина.
– Ради тебя, милая моя энтузиастка, я готов в это поверить: твое упорство не может не увенчаться успехом. Пойду взгляну на этого юного спартанца. Где он?
– У меня в комнате. Только прошу, милый, обращайся с ним ласково, пусть даже он и не ответит тем же. Я убеждена, что именно так мы сможем до него достучаться. Строгость и ограничения на него не действуют, а вот добрым словом и бесконечным терпением можно его укротить – я когда-то и сама была такой же.
– Ну и уж ты никогда не была такой негодницей! – воскликнул мистер Баэр, смеясь, – впрочем, не без некоторого возмущения.
– Я была бунтаркой, хотя и бунтовала по-иному. Я чутьем понимаю, что` именно он сейчас испытывает, знаю, как можно проникнуть ему в душу, сознаю, какие искусы сбивают его с пути. И я рада нашей с ним схожести, потому что это поможет мне помочь ему, и если мне удастся сделать настоящего мужчину из этого запущенного ребенка, будет ясно, что жизнь я прожила не зря.
– Благослови Господь этот труд и помоги той, что его вершит!
Мистер Баэр теперь говорил с той же истовостью, что и жена, а потом они вдвоем отправились к Дану и обнаружили, что он уронил голову на локоть и забылся сном. Впрочем, мальчик тут же поднял глаза и попытался встать, на что мистер Баэр произнес ласково:
– Похоже, в Пламфилде тебе нравится больше, чем на ферме у Пейджа. Что ж, поглядим, может, на сей раз мы справимся лучше.
– Благодарствуйте, сэр, – произнес Дан, пытаясь проявить учтивость, причем далось ему это проще, чем он ожидал.
– Так, посмотрим твою ногу. Ого! Ничего хорошего. Придется завтра вызвать доктора Фирта. Принеси теплой воды, Джо, и старого тряпья.
Мистер Баэр обмыл и забинтовал больную ногу, а миссис Баэр застелила единственную свободную кровать в доме. Стояла она в гостевой комнатке рядом с гостиной – ею пользовались, когда кому-то из мальчиков нездоровилось, потому что так миссис Джо могла не бегать вверх-вниз, а больному было видно, что происходит вокруг. Закончив, мистер Баэр поднял мальчика на руки и отнес в кровать, помог раздеться, уложил на белую простынку и оставил отдыхать после еще одного рукопожатия и отеческого: «Спокойной ночи, сын мой».
Дан тут же провалился в сон и крепко проспал несколько часов, а потом в ноге запульсировала боль, он проснулся и долго крутился в постели, стараясь не стонать, чтобы не разбудить других, ибо был он храбрым мальчиком и боль терпел, как настоящий «маленький спартанец» – подходящее прозвище дал ему мистер Баэр.
У миссис Джо была привычка перед сном обходить двор, запирать окна, если дул студеный ветер, натягивать москитную сетку над Тедди и заглядывать к Томми, который иногда ходил во сне. Она просыпалась от малейшего шума, ей часто грезились разбойники, коты и пожары, дверь в свою комнату она не закрывала, а потому до ее чутких ушей быстро долетели тихие постанывания Дана, и она мгновенно вскочила с постели. Он как раз в отчаянии колотился о горячую подушку, но тут в коридоре мелькнул свет, и в комнату прокралась миссис Джо, похожая на привидение, – волосы свернуты в большой узел на затылке, подол длинного серого халата волочится по полу.
– Болит, Дан?
– Что-то нехорошо, но я не хотел вас будить.
– Я такая сова, вечно летаю по ночам. Да, нога просто горит огнем, нужно заново смочить повязку.
Матушка-сова, захлопав крыльями, улетела, чтобы принести охлажденные бинты и кружку воды со льдом.
– Ах, как хорошо! – вздохнул Дан, почувствовав прикосновение влажной ткани и освежив пересохшее горло.
– Вот и славно, а теперь попробуй поспать и не пугайся, если увидишь меня снова – я буду к тебе заглядывать и брызгать холодной водичкой.
С этими словами миссис Джо нагнулась, перевернула подушку, разгладила простыню – и тут, к величайшему ее удивлению, Дан обхватил ее рукой за шею, притянул к себе и поцеловал, пробормотав с запинкой: «Благодарю вас, мадам», – и слова эти сказали ей больше, чем самая витиеватая речь, ибо торопливый поцелуй и скомканная фраза означали: «Простите меня, я буду очень стараться». Она все поняла, оценила его невысказанное признание и не стала портить его, выражая свое изумление; лишь напомнила себе, что у этого мальчика нет матери, поцеловала смуглую щечку, зарывшуюся в подушку, – щечка будто бы стыдилась только что проявленной нежности, – и вышла, произнеся слова, которые Дан запомнил надолго:
– Ты теперь мне как сын и, если захочешь, сумеешь сделать так, чтобы я этим очень гордилась.
Она снова зашла к нему на рассвете – он спал так крепко, что и не шелохнулся, и явно не почувствовал, как она смачивает повязку, вот только гримаса боли на его лице разгладилась, и оно приобрело выражение полного покоя.
Настало воскресенье, в доме царила такая тишина, что Дан проснулся только к полудню и, оглядевшись, увидел, что в дверь просунулась нетерпеливая мордашка. Он протянул руки, и Тедди промчался через комнату, запрыгнул на кровать и с криком: «Мой Данни пишёл!» – обхватил его ручонками, ерзая от восторга. Потом вошла миссис Баэр и принесла завтрак – ничем не показав, что видит, как Дану неловко за вчерашнюю нежность. Тедди настоял на том, чтобы накормить Дана «зайтаком», и потчевал его, точно младенца: Дан был не слишком голоден, но ему очень понравилось.
А потом прибыл доктор, и бедному спартанцу пришлось нелегко: некоторые косточки на ноге сместились, их пришлось вправлять, и это оказалось так больно, что губы у Дана побелели, а на лбу выступили капли пота, но он ни разу не вскрикнул, только так крепко сжимал руку миссис Джо, что кожа еще долго оставалась красной.