– Мы будем продолжать, сэр? Я стану теперь очень хорошей и буду все делать правильно.
– Я хочу надеяться так, – вот и все, что профессор ответил, но подразумевал он гораздо больше, чем она полагала, и от его доброго и серьезного взгляда Джо почувствовала себя так, будто слова «Уикли Волкано» напечатаны у нее на лбу крупным шрифтом.
Поднявшись к себе в комнату, она тотчас же достала свои бумаги и внимательно перечитала каждый из рассказов. Джо была немного близорука, а мистер Баэр иногда пользовался очками. Как-то раз она примерила их и с улыбкой заметила, насколько они увеличивают мелкий шрифт ее учебника. Теперь она, казалось, читала в «умственных» или «нравственных» очках профессора, ибо недостатки этих злосчастных рассказов, ужасая ее, бросались ей в глаза и наполняли ее душу смятением.
– Они и правда – мусор и станут еще худшим мусором, если я буду продолжать, потому что каждый следующий более сенсационен, чем предыдущий. Я слепо трудилась без передышки, вредя самой себе и другим ради денег. Я понимаю, что это так, потому что не могу читать этот вздор всерьез и по-честному без жгучего чувства стыда. И что мне делать, если они вдруг попадутся кому-то на глаза из домашних или в руки мистеру Баэру?
При одной мысли об этом Джо бросило в жар, и она тут же уложила всю толстую связку бумаг в топку, устроив в камине чуть ли не настоящий пожар – так бушевало в нем пламя.
«Да, вот самое подходящее место для такой пожароопасной чепухи. Пожалуй, лучше мне самой дом спалить дотла, чем позволить другим людям гибнуть, взрываясь от пороха, которым я даю им поиграть», – думала Джо, глядя, как уносится в трубу «Демон Юры»[208] – легкий черный пепел с огненными искрами глаз.
Но когда от ее трехмесячных трудов не осталось ничего, кроме кучи пепла в камине и кошелька с деньгами на коленях, она, сидя на полу, всерьез задумалась над вопросом, что же ей теперь делать с тем, что она заработала?
– Я думаю, что пока еще не успела принести слишком много вреда, так что могу эти деньги оставить в уплату за потраченное время, – проговорила она после долгого раздумья. Затем чуть нетерпеливо добавила: – Мне почти жаль, что у меня есть какая-то совесть, – это так неудобно! Если бы мне было все равно, делаю я правильно или нет, и я не чувствовала бы себя так неловко, поступив неправильно, я бы процветала пышным цветом. Не могу не пожалеть, что наши мама и папа особенно заботились о таких вещах.
Ах, Джо! Вместо того чтобы сожалеть об этом, возблагодари Бога за то, что ваши «папа и мама» оказались столь заботливы, и от всего сердца пожалей тех, у кого нет таких хранителей, которые могли бы оградить их со всех сторон моральными устоями, что порою представляются нетерпеливой юности тюремными стенами, но оборачиваются прочным фундаментом для построения характера взрослой женщины.
Джо больше не писала сенсационных рассказов, решив, что такие деньги недостаточны для того, чтобы оплатить «сенсации», выпавшие на ее долю. Однако, впав в другую крайность, как бывает свойственно людям ее склада, она пошла по пути миссис Шервуд, мисс Эджворт и Ханны Мор[209] и произвела на свет повествование, которое скорее можно было бы назвать эссе или проповедью, столь интенсивно нравственным было оно. С самого начала ее мучили сомнения на его счет, потому что ее живое воображение и девический романтизм страдали от чувства неловкости в одежде нового стиля, как она сама почувствовала бы себя в маскараде, обрядившись в жесткий и неуклюжий костюм прошлого века. Джо разослала эту дидактическую жемчужину в несколько издательств, но рассказ не нашел для нее покупателя, и Джо была склонна согласиться с мистером Дэшвудом, что «нравственность нынче плохо продается». Потом она попробовала написать рассказ для детей и могла бы легко им распорядиться, если бы не оказалась слишком корыстолюбивой и не пожелала на нем слишком сильно «нажиться». Единственным человеком, предложившим ей столько, чтобы можно было счесть это достаточной оплатой ее трудов, был достойный джентльмен, полагавший, что его миссия – обратить весь мир в свою особую веру. Но как бы сильно ни желала Джо писать для детей, она не могла согласиться описывать, как всех ее озорных мальчишек пожирают медведи или же как их вскидывают на рога бешеные быки из-за того, что они не посещают особую субботнюю школу, да к тому же рассказывать, как все послушные дети вознаграждаются любыми видами блаженства, от золоченых имбирных пряников до ангелов, сопровождающих их на пути в мир иной, куда они шествуют с псалмами или проповедями на шепелявящих устах. Так что ничего из этих ее попыток не вышло, и Джо заткнула пробкой свою чернильницу и промолвила в приступе весьма благотворного смирения:
– Я же ничего не знаю. Подожду, пока узнаю, тогда попытаюсь снова, а тем временем стану «мести грязь с улиц», раз не умею делать ничего получше, – это, по крайней мере, будет честно.
Такое решение доказало, что второе падение Джо вниз по бобовому стеблю принесло ей кое-какую пользу.
Пока происходили все эти внутренние революции, наружная жизнь Джо оставалась такой же полной забот и лишенной событий, как бывало обычно, а если она порой казалась слишком серьезной или грустной, никто не замечал этого, кроме профессора Баэра. Но он все замечал молча, и Джо вовсе не догадывалась, что он за нею наблюдает, желая увидеть, восприняла ли она его упрек и сделала ли полезный для себя вывод. Тем не менее она выдержала испытание, и он был удовлетворен, ибо, хотя они не обменялись о ее решении ни словом, он понимал, что писать она перестала. Мистер Баэр догадывался об этом не только потому, что указательный палец ее правой руки больше не был выпачкан чернилами, но и потому, что Джо стала проводить свои вечера внизу, а не у себя в комнате, он не встречал ее больше вблизи газетных издательств, а на его уроках она работала терпеливо, с адским упорством, что убедило его в ее стремлении занять свой ум чем-то полезным, пусть и не очень приятным.
Он во многом помогал ей, доказав тем самым, что он настоящий друг, и Джо была счастлива, ибо, тогда как ее перо лежало без дела, сама она не была праздной – она обучалась не только немецкому языку, закладывая фундамент для сенсационного рассказа о собственной жизни.
Эта зима была хорошей и долгой, так как Джо не покидала миссис Кёрк до самого июня. Когда же подошло время отъезда, казалось, все и каждый были огорчены. Дети казались безутешными, а у мистера Баэра волосы на голове буквально стояли дыбом, потому что он всегда яростно их ерошил, если что-то его беспокоило.
– Едете томой? Ах, вы счастлиф, что имеете том, куда ехать, – проговорил он, когда Джо сообщила ему об этом, и сидел молча в уголке, теребя свою бороду, когда она устроила небольшой прощальный прием в тот последний вечер.
Уезжала она рано утром, так что попрощалась со всеми накануне, и когда пришел его черед, она сказала с большой теплотой:
– Ну что же, сэр, я надеюсь, вы не забудете приехать повидаться с нами, если как-нибудь попадете в наши края, не правда ли? Я никогда не прощу вам, если забудете, потому что я хочу, чтобы все мои узнали моего друга.
– Правда? Мне приехать? – спросил он, глядя на нее с высоты своего роста таким полным ожидания и надежды взглядом… Однако она этого взгляда не увидела.
– Да, приезжайте в июле – Лори тогда окончит колледж и вам понравится выпускное торжество в их актовом зале, ведь это будет для вас что-то новое!
– Он – тот ваш лучший друг, о ком вы мне говориль? – спросил он изменившимся тоном.
– Да, это мой мальчик Тедди, и я им ужасно горжусь. Мне очень хотелось бы, чтобы вы его увидели.
Тут Джо подняла глаза, не сознавая ничего иного, кроме собственного удовольствия от перспективы показать их друг другу. Что-то в выражении лица мистера Баэра напомнило ей, что в Лори она может обнаружить нечто большее, чем «лучшего друга», и именно потому, что ей особенно не хотелось выказать, что все между ними не так уж просто, она невольно покраснела, и чем более старалась удержаться от этого, тем более ярким становился ее румянец. Если бы не малышка Тина у нее на коленях, она не знала бы, что станется с нею дальше. К счастью, девчушка вдруг бросилась ее обнимать, так что на миг ей удалось спрятать свое лицо в надежде, что профессор ничего не заметит. Но он заметил, и его собственное лицо сразу утратило минутное выражение взволнованного ожидания и выглядело совершенно обычным, когда он сердечно произнес:
– Я опасаюсь, что не смогу делать время для этого, но я желаю этот друг много успех, а вам все счастье. Бох благослови вас.
С этими словами мистер Баэр тепло пожал Джо руку и, посадив к себе на плечо Тину, вышел из комнаты.
Но когда его племянники были уложены, он долго сидел в своей комнате у камина, а лицо его казалось усталым и полным heimweh – то есть тоски по дому, тяжко гнетущей душу. Вдруг ему вспомнилось, как Джо сидела с необычной для нее нежностью в выражении лица, держа на коленях девчушку. Он на миг опустил голову в ладони, а затем принялся бродить по комнате, как бы в поисках чего-то, чего не мог найти.
– Это все – не для меня, я не должен сейчас надеяться на это, – сказал он себе со вздохом, более похожим на стон. Затем, словно упрекая себя за тоскливое чувство, которого не мог подавить, он подошел к кровати и поцеловал две взлохмаченные головки на подушке, взял с каминной полки свою пенковую трубку, которой так редко пользовался, и открыл томик Платона.
Он делал все, что мог, и вел себя очень мужественно, но я не думаю, что двое буйных парнишек, трубка или даже столь любимый им Платон могли бы утешить профессора, достойно заменив ему и жену, и ребенка, и дом.
Несмотря на ранний час, на следующее утро он пришел на вокзал, чтобы проводить Джо, и благодаря ему она начала свое одинокое путешествие с приятным воспоминанием о знакомом лице, улыбавшемся ей в окно на прощанье, и с букетом фиалок для компании, но – что лучше всего – с радостной мыслью: «Ну что же, я не написала никаких книг, не заработала целого состояния, но зато завела себе достойного друга и постараюсь сохранить эту дружбу на всю жизнь».
Глава двенадцатая. Сердечные муки
[208] «Демон Юры». – Юра – горный массив на востоке Франции. То же название носит один из департаментов Шалона – восточного региона страны.
[209] …миссис Шервуд, мисс Эджворт и Ханны Мор… – Мэри Марта Шервуд (1775–1851), Мария Эджворт (1767–1849), Ханна Мор (1745–1833) – английские детские писательницы, сочинительницы нравоучительных и христианских сказок для юношества.