Остров на всю жизнь. Воспоминания детства. Олерон во время нацистской оккупации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Приезд на Олерон в 1943 году дяди Володи и отъезд Жюльена слились в моей памяти в одно событие, связанное с далекой и мрачной немецкой землей, которую теперь сильно бомбили. Наша жизнь заметно ускорилась, и мне больше не казалось, что все вокруг нас навеки застыло. Мы двигались вперед, навстречу тому загадочному будущему, которое как-то привиделось мне, когда мы в полной темноте шли мимо окон Клары по извилистому переулку.

Жюльен не был крестьянином и подлежал призыву на обязательную трудовую службу. Его отъезд меня очень огорчил, но в то же время моя жизнь стала легче. Прежде мне было мучительно осознавать, что нас разделяло всего семь километров, а новостей от него не бывало неделями. Я была без ума от него так же, как и от французской литературы, которую он привнес в нашу жизнь, но у меня было смутное чувство, что Жюльен безраздельно принадлежит мадам Лютен, хотя он в это время доставлял ей массу беспокойства. Он все время пускался в какие-то безрассудные авантюры. Несмотря на хрупкое телосложение, он мог во время шторма уплыть далеко от берега или пройти по минному полю, чтобы сорвать цветок голубого чертополоха. Ужесточение условий оккупации, строгий комендантский час и патрули только подогревали его страсть к ночным прогулкам.

Когда его призвали на обязательную трудовую службу, мадам Лютен держалась стоически. Она была уже в трауре – ее мать мадам Дюваль скончалась незадолго до этого. На острове говорили, что она умерла от горя, потому что не смогла перенести поражение Франции.

Что же касается мэтра Лютена, то он пытался убедить себя и окружающих, что отъезд в Германию Жюльену полезен и поможет ему повзрослеть. Приезжая по средам в Сен-Дени, нотариус всегда заходил к нам выпить чашку липового чая перед тем, как отправиться на велосипеде в обратный путь в Шере, слишком долгое путешествие для человека его возраста. Прихлебывая чай, он все повторял, что “les voyages forment la jeunesse”[56], и пересказывал нам отрывки из забавных писем Жюльена, которые тот писал из Дюссельдорфа, где якобы работал дворником (на самом деле он копал могилы). Всю Европу, а особенно Германию, союзники бомбили так сильно, что, казалось, наступил Апокалипсис.

Возвращение дяди Володи из Германии было одним из немногих счастливых событий того времени. До его приезда мне иногда чудилось, как он ищет нас где-то на угрюмой немецкой земле. Думать об этом было невыносимо, но письма, которые он писал из плена, где рассказывал о своей повседневной жизни и делился другими своими мыслями, создавали ощущение, что он с нами. Когда пришла телеграмма и мы узнали, что из-за хронической грыжи он стал одним из тех немногих счастливцев, кто подпадал под обмен военнопленных, нам это показалось столь же естественным, сколь и чудесным. Володя принадлежал Олерону.

Володя был высоким и худым, с ясными голубыми глазами. Несмотря на годы тяжелой работы в трудовом лагере, он сохранил военную выправку – хотя и она не могла скрыть его непомерную добросердечность. Я обожала его за жизнелюбие, энергичность и благородство, в отличие от моего отца временами несколько театральное, однако совершенно искреннее.

Володя привез всем нам подарки – изготовление этих поделок было одним из любимых развлечений в лагере. Мой отец получил зажигалку, Ариадна – кольцо, а Чернушки – тетрадки, переплетенные вручную. Мне досталась потрясающая вещь, которую он выменял в лагере на одну из своих поделок. Она и сейчас со мной – немецкая книга по искусству “Художники эпохи Возрождения”. Я впервые в жизни увидела репродукции “Юдифи” Джорджоне и “Венеры” Боттичелли. Для меня это стало откровением. Я решила стать художником, когда вырасту.

Много дней подряд Володя рассказывал о том, что с ним произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Он уехал в Эльзас, где в 1940 году большая часть его батальона Иностранного легиона была уничтожена. Он попал в плен к немцам, три раза пытался бежать, и все три раза его ловили. Он был в солдатском, а не в офицерском лагере, и там увидел, сколь силен и крепок французский народный дух. Дядя, который до войны практически никогда не общался с французами, был восхищен лучшими качествами французского народа – смекалкой, чувством товарищества и жизнерадостностью.

Некоторые истории Володя рассказывал только после того, как детей отправляли спать. Но после переезда Клары я делила с бабушкой гостиную, она была рядом со столовой, и оттуда было слышно, о чем говорят за столом. Недалеко от их лагеря был другой, там русские тысячами умирали от голода и холода. Их тела выносили, прибывали другие, умирали и они, а им на смену поступали всё новые и новые. Французский “комитет солидарности”, в организации которого участвовал Володя, пытался помочь погибающим, они собирали еду и тайно передавали ее русским, но тех ничто не могло спасти.

Однажды вечером Володя, еще больше понизив голос, хотя я все равно слышала, сказал, что есть еще более жуткие лагеря, спрятанные где-то в глуши немецких и польских лесов. Там держат евреев со всей Европы, сотни тысяч людей, “уехавших, не оставив адреса” после ареста гестапо. Никто не знал, что происходило в этих лагерях, но это наверняка было что-то страшное. Дядя был определенно настроен участвовать во французском Сопротивлении. Об этом они с отцом долго шептались до поздней ночи.

Клара, которая редко заходила к нам после того как подружилась с Буррадами, опять появилась в нашем доме, как только приехал Володя. Дядя был очень рад: в начале его заключения в письмах из дома ему писали, что Поль относился к маленькому Алеше как любящий старший брат и что к Ариадне Клара была особенно внимательна. Она сказала, что для нее дядя всегда был самым любимым членом нашей семьи: “Такой красивый, такой благородный человек”, – повторяла она, восхищенно глядя на него. Она расспрашивала Володю о том, как он сражался в Иностранном легионе, и слушала очень внимательно. Ни о себе, ни о своей работе в комендатуре она не сказала ни слова.

Володя был в недоумении: все члены семьи относились к Кларе более чем сдержанно, кроме бабушки, которая, по обыкновению, была ею очарована, и Ариадны, которая держалась подчеркнуто нейтрально – как всегда, когда назревала угроза семейного конфликта с участием ее матери. Что же случилось? Как же можно так холодно относиться к этому ангелу? И что же стало с Вадимом, самым великодушным из людей? Молодые Чернушки и отец не хотели говорить об этом, но вечером бабушка произнесла речь. Наша дружба с Риттони разладилась главным образом из-за сложного характера маленькой Ольги. Она не умеет ладить с людьми, она нелюбезно вела себя с супругами Калита и Кларой. Это она, проявив своенравность, выставила Клару и Поля из дома Ардебер.

Это был единственный раз, когда мы с бабушкой столкнулись из-за Клары напрямую. Хотя мы жили в гостиной бок о бок и всегда были в прекрасных отношениях, мы никогда на эту тему не говорили. Мы обе знали, что ни она, ни я не изменим своего мнения о Кларе. В тот вечер, когда на меня внезапно обрушилось публичное обвинение, я почувствовала, что меня предали. Я считала, что хорошо держала себя в руках и никогда не заговаривала о бабушкиной слепой любви к Кларе. Когда я услышала, что не умею ладить с людьми, это поразило меня в самое сердце. Мама за меня вступилась: Клара все-таки временами вела себя эгоистично.

Бабушка горячо возразила: Клара – воплощение альтруизма, она приносит себя в жертву обществу. Разгорелся спор. Но в нашей семье все были слишком хорошо воспитаны, или, быть может, упоминать о слухах, которые ходили по Сен-Дени и о которых взрослые наверняка хорошо знали, было ниже их достоинства. В школе я много раз слышала, как девочки обсуждали насущный вопрос: “La tarpette couche-t-elle avec les Allemands?” (“Спит ли переметчица с немцами?”) Никто не знал наверняка, но все только и следили, не появятся ли какие-нибудь явные признаки. И Клара, которая, может быть, никогда не легла бы в постель с немцем, не могла устоять перед искушением похвастаться тем, как ее обожают оккупанты. В сумерках, когда стояла хорошая погода, в переулке позади дома мадемуазель Шарль можно было видеть силуэт кого-то из немецких офицеров, с восхищением смотревших на нее, грациозно склонившуюся из окна и распустившую светлые волосы, словно Джульетта.

Однако вскоре после этого Володя стал свидетелем истории, из-за которой отца послали работать на Атлантический вал. Это положило конец визитам Клары в дом Ардебер, что было как нельзя кстати. Ведь от нее никогда ничего не ускользало, даже самые мельчайшие изменения в нашей жизни, а в 1943 году мой отец наконец смог установить связь с движением Сопротивления на континенте.

В тот год я чувствовала, что в нашем доме происходит что-то необычное. В неурочные часы полковник Мерль появлялся в поисках отца и Володи. Иногда приходил директор школы месье Гийонне и, ожидая возвращения отца с поля, коротал время в беседах с бабушкой (в основном – о былых съездах социалистов). Когда отец приходил домой, они вдвоем шли на мол полюбоваться закатом. Однажды у нас появился какой-то неизвестный, одетый рыбаком – в высоких, до бедер, резиновых сапогах и синей шерстяной шапке. Он выпил чашку ячменного кофе, предложенную бабушкой, потом в один прыжок перемахнул узкую улицу, вошел в дом полковника Мерля – и больше мы его не видели.

В 1943 году наша дружба с полковником стала еще крепче. Ни жены, ни детей с ним не было, и он принял нас как родных. Иногда по вечерам он приходил без предупреждения и развлекал нас пикантными историями о своей гарнизонной службе. Мы узнавали от него последние деревенские сплетни. Он вырос на Олероне и знал здесь всех и каждого. Полковник сообщил нам прозвища местных жителей – наша соседка, усатая мадам Брод – “гусар”, а месье Массон, кузен мадемуазель Шарль – тот самый, который так размахивал руками, когда разговаривал с людьми о необходимости постройки второго мола в Сен-Дени – “ветряная мельница”.

Мы тоже довольно часто после наступления темноты заходили к полковнику. Спрятавшись за тяжелыми деревянными ставнями, мы слушали лондонское радио. Его приемник был не таким мощным, как у четы Калита, передачи из Москвы по нему было не поймать, но после того как комендантский час перенесли сначала на восемь часов вечера, а потом и на семь, ходить ночью к супругам Калита стало еще опаснее. Однако в безлунные ночи мы все-таки иногда рисковали ради того, чтобы послушать новости из России. Каждый раз, когда мы вечером ходили к полковнику, Чернушки приносили ему в кувшинчике из-под молока немного овощного супа, оставшегося от нашего обеда. Хотя полковник был хорошо известен как прекрасный огородник и соревновался с отцом, у кого раньше всех в Сен-Дени созреют помидоры, готовить он не умел.

К тому времени огороды моего отца были разработаны на славу, и нам с лихвой хватало запасов на весь год. Отец обустроил их так, что теперь они составляли единое целое. В прошлом году месье Массон отдал в наше распоряжение огороженный стеной большой сад, что находился позади нашего дома. Взамен отец обещал ему летом давать овощи и фрукты. Сад поместья Шарль многие годы был заброшен, но мой отец обратил его в настоящий рай.

Высокие стены надежно укрывали сад от разрушительного северо-западного ветра. Табак и клубника зацветали ранней весной. В саду росли самые разнообразные фруктовые деревья, яблонь было четыре сорта: бледно-желтые кальвиль, зеленые на компот, коричневый и золотой ранет и классические красные, похожие на американский сорт red delicious, – как из сказок про Белоснежку. Они могли храниться всю зиму в одном из ардеберовских шкафов, наполняя дом нежным цветочным ароматом.

Но самым главным достоинством сада месье Массона была его уединенность. Большой каменный колодец в середине сада, аккуратные аллеи и большие плоские камни, служившие скамейками в солнечных уголках, – вся эта упорядоченность давала чувство безопасности. Стены были больше четырех метров высотой, а тяжелые деревянные ворота с коваными металлическими поперечинами и засовами напоминали средневековую крепость. Сад был убежищем, самым защищенным местом в Сен-Дени. Конечно же, клад, который мы искали в саду мадемуазель Шарль, на самом деле был зарыт именно здесь, и мы решили приступить к раскопкам при первой же возможности.

После отъезда Наташи, Андрея и Киски на континент мы лишились даже тех небольших денег, которые каждый месяц присылал дядя Даниил. К счастью, все в деревне постепенно привыкли давать в долг. Олеронцам казалось, что опасность все ближе, и даже среди самых прижимистых островитян крепло чувство солидарности. “Мы вам верим, расплатитесь после войны”, – каждый раз, когда мы приходили за хлебом, говорила мадам Бушо, прибавляя очередную строчку в тетради, куда записывала наши долги. Мадемуазель Шарль как-то сказала бабушке, чтобы мы больше не платили ей за жилье, по крайней мере, до тех пор, пока жизнь не наладится: “Заплатите моему кузену Ардеберу – в лучшие времена”. О лучших временах – в прошлом и в будущем – говорили много.

Чтобы заработать немного денег, мы начали собирать водоросли, которые на Олероне называли “сарт”, а в других местах – “гемон”. Они росли на скалах далеко от берега, и собирать их можно было только во время очень сильного отлива. В те времена их использовали для производства желатина – сушили, обесцвечивали и применяли для производства суррогатов.

Во время равноденствия были очень сильные отливы, и на сбор выходила вся семья. Коричневые курчавые водоросли вручную отрывали от скал и складывали в мешки из-под муки, взятые взаймы у месье Бушо. Надо было торопиться, так как вода стремительно начинала прибывать. Сознание, что нас может унести в море, одновременно и пугало, и приводило в восторг. Торопясь на берег, мы тащили за собой тяжелые мешки, которые подхватывала прибывающая вода. Собранное везли в сад месье Массона на двухколесной тележке, сделанной отцом из старых досок и изношенных велосипедных деталей.

Мешки с водорослями протекали и оставляли на мостовой шлейф воды и песка. Тележка жалобно скрипела, пока мы толкали ее по Портовой улице до ворот в сад месье Массона. Там водоросли раскладывали на траве вокруг фруктовых деревьев. За несколько дней солнце и дождь отбеливали мясистые глянцевитые ленты, они высыхали и становились ломкими и легкими как перышко. Потом их отвозили скупщику в Ле-Шато. За килограмм водорослей давали двадцать пять франков (около пяти долларов), но чтобы набрать этот килограмм, надо было очень постараться.

Володя стал искать на острове какую-нибудь работу, которая была бы ему по силам. В конце концов – скорее всего, благодаря тому, что у него был Военный крест[57], – его взяли на должность бухгалтера в Винный кооператив, общественную винодельню, производившую самый известный продукт региона – коньяк. Винный кооператив занимал большое полуразвалившееся здание на южной окраине Сен-Пьера. После этого, в начале 1944 года, семья Сосинских (Володя, Ариадна и Алеша) перебралась от нас на старую мельницу рядом с шоссе, поближе к кооперативу.

Мельница Куавр, построенная еще в XIX веке, превосходно сохранилась. Каркасы огромных крыльев вздымались высоко в небо. Сделанные когда-то умелыми руками старых мастеров внутренние деревянные конструкции, жернов, лестницы и колеса были в отличном состоянии. Саму мельницу теперь использовали как склад, а Сосинские жили на ферме мельника – в простеньком домике с земляными полами, сохранившем, однако, своеобразное обаяние. Во дворе был колодец с изящной треногой из кованого железа.

В переезде Сосинских на мельницу было одно преимущество, о котором взрослые открыто не говорили. В Сен-Пьере было больше возможностей тайно общаться с Сопротивлением с континента. На мельницу легко можно было пройти незамеченным. И хотя она стояла рядом с шоссе, мельница была расположена так, что если смотреть с дороги, то за колодцем, самой мельницей и домиком нельзя было увидеть ничего, что происходило во дворе.

[56] Путешествия воспитывают молодежь (фр.).

[57] Военный крест (фр. Croix de guerre) – французская награда для лиц, отличившихся во время военных действий. В. Сосинский был награжден за личное мужество, проявленное в 1940 году во время войны против немцев в составе Иностранного легиона.