— Ух-х. Сейчас должно получиться, — сказал Серёжа через несколько секунд. — Извини, что долго готовился.
— Да не за что изв…
— Всё, слушай молча! — перебил его Серёжа. Потом кашлянул и, спустя длинную паузу, тихо заговорил, почти нараспев:
— Имя твоё — п-птица в руке.
Имя твое — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твое — пять букв.
Мячик… пойманный на лету,
Серебряный бубенец… во рту.
Олег ожидал чего-то из школьной программы. Привыкший к «белым берёзам» и патриотическим стихам для всяких праздников, он сперва нахмурился, вслушиваясь в непривычные строки, потом расслабился, чтоб не смущать и так взволнованного Серёжу.
— Камень, кинутый в т-тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий к-курок.
Серёжа остановился и быстро облизал губы, прежде чем закончить:
— Имя твое — ах, нельзя! —
Имя твое — поцелуй в глаза,
В н-нежную стужу недвижных век.
Имя твое — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок.
Последние строки он от волнения протараторил быстрее, чем всё остальное. И, уже закончив, быстро добавил:
— Это Цветаева. Блоку.
От последнего четверостишия Олег впал в лёгкий ступор. Он действительно плохо понимал в искусстве, но обычно под «поцеловать» поэты имели в виду именно «поцеловать», а если стихотворение отображало настроение Серёжи, то выходило, будто… Олег боялся о таком думать. Наверное, он просто неправильно понял.
— Очень красиво, — осторожно сказал он. — И необычно. А… Блок — это ее муж?
Сережа вздохнул с облегчением и помотал головой.
— Нет. Это другой поэт. Он очаровал Цветаеву, но не как мужчина, а как нечто высокое. Как искусство. В смысле, можно подумать… Уф, погоди немного, сердце бьётся.
Сережа замолчал, давая себе время передохнуть. Он держал руку на груди, чтобы чувствовать, как сердце долбится о рёбра. Олег на мгновение подумал, что тоже хочет положить ладонь и почувствовать это.