Люба хочет успеть до темноты. Она боится этого места и того, что должна сделать, но перед глазами встает добродушная мордаха Бруно, и все, Люба идет в развалины.
«Если бы они нашли останки, то уже бы подняли шум. – Люба несет небольшую канистру, где смешала масло и бензин. – А раз не нашли, значит, он еще там. Надо плеснуть и поджечь, всего и дел».
Она не может позволить усыпить Бруно просто за то, что он защитил хозяйку от нападения. А если останки обнаружат, то могут и выяснить, кто еще там был.
В полуразрушенном зале почти совсем темно, Люба зажигает фонарик. Вот они, злополучные бочки, в одной из них, возможно, осталось что-то от напавшего на Милу бандита.
– Просто плеснуть и поджечь.
Мила сказала, что нужная бочка в простенке справа от входа. Но бочек пять, и их могли передвинуть, а заглянуть в них – выше всяких сил, нужно просто поджечь все. Но на все пять не хватит жидкости в канистре.
Люба подходит к бочке, на которую указала Мила, и светит в ее недра фонариком.
– Да, наши при осмотре это прошляпили.
Она бросила канистру, выключила фонарик, в ее руке уже заточка.
– Люба, это я, Денис.
Она уже узнала голос, но что с того.
– Не надо было канистру швырять, подтекает. – Реутов понимает, что сейчас сам в шаге от того, чтоб оказаться в бочке, но стрелять в Любу он не будет. – Дай-ка…
Он поднимает канистру и отвинчивает крышку, нюхает содержимое.
– Ага, это будет гореть. – Реутов поворачивается к Любе спиной и льет жидкость в бочку. – Отойди, я спичку сейчас брошу, пыхнет сильно. Люба, отодвинься, говорю тебе!
Огонь вспыхнул высоко и жарко, а потом постепенно осел.
– Пары2 сгорели, теперь в бочке будет прогорать до утра. – Реутов спрятал коробок в карман. – Идем, холодно тут, так и простыть недолго.
Он взял канистру и направился к выходу.
– Люба, одной тут оставаться – так себе тема. Оно и без нас прогорит, теперь не погаснет, идем.
Люба идет вслед за Реутовым, сжимая в руке остро заточенную отвертку.
– Это где ж вы, барышня, научились с заточками ходить? – Он, чертыхнувшись, перескочил через старое надгробие. – Люба, ты хоть понимаешь, как глупо было – приходить сюда в такой час одной?
– Выбора не было.
– Могла бы мне сказать. – Реутов подходит к машине. – Поехали к тебе, поговорим.
– А разве…
– Нет, никто не знает, что я здесь. И знать никому не надо. Поняла? Все, ты вперед – я за тобой.
Люба кивнула. На это можно согласиться, но почему Реутов помог ей? Ведь знал же, что в бочке.
– Я еще на совещании сообразил. – Реутов оглядывает ее кухню, словно впервые видит. – Да, тесновато… Чаю налей мне, что ли, промерз там до костей, тебя ожидая. Хорошо, что старушка за пацаном присматривает, а то потащила бы его за собой.
– Нет, что-нибудь придумала бы. – Люба включила чайник и принялась делать горячие бутерброды. – Тебе помидор и кинзу добавлять?
– Помидор – да, кинзу – нет. – Реутов расставил тарелки. – О чем ты вообще думала, когда шла туда?
– Думала о том, что не дам убить Бруно из-за какого-то бандита. Загрыз – туда ему и дорога, пес и сам едва не погиб. А ты?…
– Ну, скажем так: я тоже считаю, что Бруно должен жить. Долго и счастливо. – Реутов заинтересованно принюхался. – Пахнет хорошо…