(…Видишь ли, Боря, Климов, и Соловьев ничего не знают о книгах. Парадокс? Да, конечно. Но это так. Когда Кинг-Конг перебирает листы манускрипта, он не видит их и не чувствует. Он видит и чувствует деньги — только деньги; купюры хрустят у него в руках. А Соловьев? Для него книги — устаревший в наше время способ самоудовлетворения. Его поиски утраченных тиражей, томов с автографами, инкунабул с поврежденным уголком седьмого листа — это же рукоблудие чистой воды! А то, что он тебе рассказывает — про историю, про путь и муть, книжную судьбу — треп, болтовня; как говорят некоторые твои знакомые — гнилой базар…)
Судьба… Да, было: Соловьев говорил мне, а я, видно, пересказал Комментатору. У каждой книги — своя судьба. Что ни говори, а вот этим, с еще не вытравленными штампами, да и другим, где штампов уже нет — судьба досталась странная. Когда-то — читали, пытались понять, искали смысл. А сейчас никого не интересует то, что внутри — зато форма стоит бешеных денег. Коллекционеры, библиофилы — они не читают; они переворачивают страницы — так шуршит или эдак; ищут ошибки в нумерации; содрогаются от удовольствия при виде первого экземпляра или нумерованного издания. И ведь то же самое, только позже, лет через пятьсот, будет и с теми книгами, что лежат сейчас в магазинах. Неужели никто не понимает? Нет. Люди пишут и пишут новые книги — а зачем?
(…Ну, что ты, Боря! Письмо — это особая материя. Ты пишешь — ты ловишь часть своего бытия, пробуешь остановить мгновение, зафиксировать его. Ты доказываешь самому себе, что у тебя было вчера; что все, происходящее с тобой, не иллюзия. Ты свидетельствуешь: жизнь есть, я живу; пишу — следовательно, существую. Ты обеспечиваешь свое завтра: ведь реальность нашего «вчера» дает основание верить в такую же реальность нашего «завтра». И — независимо от того, что ты пишешь — ты лепишь свое бессмертие. И ты еще спрашиваешь, почему люди пишут? Вот поэтому. Кстати, обрати внимание: писать стали куда больше, чем раньше. Куда ни ткни — писатель. Почему — не думал? Боятся, Боря. Люди боятся. Они перестали ощущать реальность — слишком быстро все меняется; слишком зыбко становится под ногами…).
Ноги затекли: встал размяться, покурить — поскользнулся, чуть не упал, перешагивая через стопку «особо ценных». Прав был друг Володя — под ногами зыбко. А все почему? Потому что книг слишком много… Он ведь и мне советовал писать — в смысле, дневник вести: говорил: и жизнь у тебя интересная, и видения необычные. Так он упорно называл мои винтовые глюки — видениями. Уверял, что видения эти неслучайны, что даны как раз для того, чтобы записывать их — иначе, мол, разве бы помнил ты их наизусть? А Бог его знает, может, и правда.
(…Я полагаю, Боря, что точки тяготения есть, должны быть. Иначе ты вряд ли так подробно помнил свои видения. — И — какие это точки? То, что он написал, а я собираюсь украсть? — Не только. Прибавь еще сходство. — Не собираюсь я ничего прибавлять! Я об этом сходстве пока только с твоих слов знаю… — О, вот, кстати, еще одна возможность — слова. — Что — слова? Ты не заговариваешься, Володя? — Да нет, Борь, я имею в виду твое отношение к словам. Не характерное для большинства. Как раз, между прочим, в духе Великой Тайны письма — или нет? Потому и говорю тебе: попробуй все же записать…)
Я сказал ему, что не хочу «ловить и фиксировать» — я же не опер, я вор. Меня как раз иллюзия вполне устраивает: отпечатков не снимешь, и вещдоков нет. А уж если это иллюзия без свидетелей, то и вовсе красота. И тут он выдал: может, если запишешь то, что видел, страх уйдет. Какой? Да вот этот самый, который ты сейчас коньяком пробуешь убить. Ага, тут я перешел на повышенные тона: нет никакого страха и не лезь ты ко мне; как же нет — я ведь вижу; в итоге выпили еще и я успокоился… Сделал жест доброй воли — согласился: хорошо, пусть, ты прав. Есть страх. Боюсь. Чего — не понимаю. И почему — тоже в толк не возьму. Казалось — плюнуть на все эти видения и совпадения и забыть. А никак. Он моментально решил мне помочь: сейчас, сказал, мы все проанализируем — и тогда станет ясно. А как только придет ясность, твой мистический ужас пройдет. Да-да, так и сказал: мистический ужас. А я ответил: это не ужас. Это мистическая паника. И он начал спрашивать…
(…Ты боишься смерти? — Вот, блин, спросил… Не знаю. Скорее нет. После трех отсидок смерти мало кто боится. — А того, что может быть после смерти, боишься? — Да я как-то и не думал ни разу… — А ты вообще думал на эту тему? — Да нет, все как-то недосуг было. Да и смысл думать? Все равно ведь умрешь — так чего зря грузиться не по делу? — Боря, а ты как — верующий? — Да нет… — Вообще ни во что не веришь? — В счастье лоховское разве что. — Ну-ну… А в дьявола веришь? — В какого? Я где-то читал, что их много было…).
Во-во… Короче, ничего у него не вышло из этой пьяной психотерапии. Бог, дьявол, Будда еще был… Или не было? А, были эти… как их… я еще слово три раза повторил, чтобы запомнить… Да, точно — бодхисатвы. Святые, которые помнят предыдущие рождения.
…Смит, Рикардо, Региус, Оуэн, Мезер, Миль, Лютер, Локк, Лессинг, Лассаль, Кант, Ульрих фон Гуттен, Юм, Фурье, Фихте, Фергюсон, Кампанелла — еще утопист; помню — «Город-Солнце»; Плеханов, Лавров — это уже не то, это к другим, туда же, где сложены Бакунин, Герцен, Кравчинский и Кропоткин. Кстати, Кропоткина я прочитал-таки. Осилил. Понравилось. Наш брат-анархист…
…Стопки книг росли; я протер изнутри коробку, начал аккуратно засовывать внутрь пухлые и тонкие томики. Посмотрел на часы: е-мое, почти двенадцать. Это ж я больше двух часов сижу, книжки сортирую. Время сворачивалось кольцами, изгибалось, складывалось; а то вдруг застывало или ползло медленно, дождевым червем по асфальту…
(…Нет ничего глупее, чем считать время вектором — прямой линией со стрелкой. Законы времени, Боря, не связаны с логикой; их нельзя изучать с четырьмя правилами арифметики в голове. Да, разумеется, «жизнь», которую мы знаем, движется только в одном направлении — из прошлого в будущее. И все примеры «эволюции» так называемой — тоже суть движение из прошлого в будущее. А время, как оно есть, не имеет конца и начала. Иная реальность — рядом; ты не видишь ее. А ведь прошлое, настоящее и будущее вполне могут существовать параллельно — и, может быть, твои сны, твои видения — оттуда? Из той жизни твоей души, которая рядом. Да, именно это я и хочу сказать: параллельно существуют двадцатый век — и шестнадцатый. Борис Горелов — и Томас Мор. Здесь ты тянешься за «Утопией». А там — ты ее пишешь…).
…Резко запищал пейджер — я вздрогнул; нервы никуда. Хоть валерьянку пей… Абонент… А, Комментатор. «Сравнил уже портрет — или все еще боишься и тянешь время?». Я разозлился уже не на шутку. Отженись, китаец, мы разные. Мне положить тридцать три раза и на Гольбейна, и на это якобы сходство… Я вообще портрет порву — и все, и хватит. И не буду думать. И к Комментатору пока ездить не буду. Надоел.
Черный полиэтилен, внутри — глянец журнального листа; достал, схватился рвать; глянул ненароком. Вдруг успокоился; вернулся в комнату, разгладил картинку, рассмотрел внимательно. Смешно. Обхохочешься. Носатый черт с глазами; в нелепом каком-то берете, лицо худое, гладко выбритое. Со мной — ничего общего. Разве что скулы. Тоже выделяются. А так — ничего.
Сделал себе кофе, закурил. Отправил сообщение Комментатору — давно уже рассмотрел, ничего общего. Так что, друг, пить надо меньше. Пожалуй, не пойду в химчистку. Завтра. Или — через выходные. Лучше приму душ — и к Ольге. Давненько не был. Свожу даму в кабак — порадуется. А потом можно в казино.
Врубил ящик; сделал громче. Достал чистое полотенце, пошел в ванную. Давно не мытое зеркало над раковиной ухватило кусок физиономии, подтолкнуло: на-ка, смотри. Я замер. Отложил полотенце, медленно поднял глаза — глянул еще раз. Показалось? Конечно, показалось, все нормально. Не похож. Но ведь — на мгновение, на долю секунды, каким-то ракурсом …
Нет, ерунда. В конце концов, знаю, что делать! Купить такой же берет, как у этого чудика, надеть и тогда уже сравнить. И сразу видно будет и понятно. Пожалуй, добегу до рынка.
Несколько рядов пришлось обойти, прежде чем наткнулся на береты и кепки. Это еще хорошо, что сезон, а вот, допустим, в июле мог бы и вообще ничего не найти. Черный, из какой-то мягкой ткани — бархат, что ли? Ладно, неважно. Женский? Да понял я, что женский; не смотри так, тетка, я, может, для жены покупаю. Ну, или, там, для дочери. Может ведь у меня быть дочь? Вполне.
…К следственному эксперименту подготовился я по полной: зеркало прислонил к спинке дивана, портрет из журнала прикрепил рядом, к стене. Нахлобучил обновку — нет, чуть-чуть набок. Если бы кто увидел, точно подумал бы, что голубь. Во, вроде так. Посмотрел внимательно на себя. Потом на него. Не похож. Или — да? А может, в профиль? Встал на колено на диван, прикрыл ладонью половину картинки… Да нет, — ничего. И нос другой… Подбородок? Ну, допустим. И что? Мало ли у кого подбородки одинаковые… Убрал руку. А вот так — вообще ничего. Разные, абсолютно разные лица. В рожу плюнуть Комментатору…
Портрет покачнулся — лицо ожило, изменило выражение, стало другим. Подмигнул? Смеялся он надо мной — сжатыми губами, глубиной глаз — смеялся. Я слышал. Даже включенный телевизор не мог заглушить этот дребезжащий смех.
Сорвал портрет, смял, выбросил. Хватит! Сколько можно — как баба на ромашке: любит — не любит, похож — не похож! Да пропади оно все! Смех звенел в ушах — бог свидетель, я его понимал, этого веселого черта. Я бы и сам над собой посмеялся — надо же было дойти, доползти, дожить до такого… Умора! Ага, так и есть: у-Мора… Хватит.
…В казино я в тот вечер остался при своих: сначала просадил почти все — не шла карта; потом плюнул, поставил последнее — и поймал с раздачи каре на тузах. Сперва обрадовался — а потом призадумался: вот тебе и четвертый туз — уж не дом ли казенный мне замаячил? Четыре туза — к четвертой ходке… Или — совпадение?
…Еще несколько раз на следующей неделе натягивал я на голову траурную черную панамку: смотрел, сравнивал; портрет достал из мусорки, разгладил… То казалось мне — никакого сходства, обман зрения; а то вдруг — вроде почти мое лицо; глаза только чужие.
Внешняя жизнь точно замерла — никаких происшествий: отвозил книжки — получал деньги; про «Утопию» Климов пока не заговаривал — я тоже молчал. Комментатор наотрез отказался от совместного бизнеса в виде прямой продажи дорогостоящего Мора — так что не стоило пока ничего затевать.
В начале мая меня поймал охранник — тот самый рязанский Васек, у которого я получил ключи от четырех отделов хранилища.
— Слышь, Борь, проблемы у нас по ходу, — озабоченно сообщил он. — Какого-то нового напарника мне дали…
— И что?
— Да нет, так вроде ниче… Только шустрый больно. Нос сует везде. Интересуется много. Вчера захотел со мной подежурить — ну, не придурок? Че ему — своих дней мало?
Да, некстати. На всякий случай спросил:
— А кто он? Что за человек?
— Да не поймешь, — с досадой отозвался Васек. — Интеллигентик какой-то. Худенький, длинноногий… Заморыш…
Конец ознакомительного фрагмента.