— Знакомьтесь: Сергей — Борис. У Бориса есть доступ в одно крайне интересное место, но навыков поиска нет, надо помочь.
Решив, видимо, что все объяснил, он повернулся уходить. Сутулый вроде как запротестовал:
— Я не совсем понял…
Климов вздохнул — видно, непросто давалось ему общение с помощником; однако объяснил терпеливо, что именно он хотел бы от меня получить: «книги, Сережа, книги — ты должен помочь найти наиболее ценные экземпляры». Очкарик слушал, не перебивая, то и дело поеживаясь (мерз он все время, не согревался даже в сорокаградусную жару, водку не пил, коньяк не пробовал), вновь и вновь дотрагиваясь до своих очков. В конце концов, этот жест стал казаться мне совершенно непристойным. Но указания Климова — таки завершились, мы остались вдвоем. На столике между нами лежала книга Гитлера — не знаю уж, зачем Климов оставил именно ее — две другие он унес. Очкарик присел на край кресла напротив, аккуратно прикоснулся к обложке:
— Это вы принесли?
— Я, я, — прозвучало забавно, почти по-немецки, но он, кажется, не уловил иронии. Жутко хотелось курить, но — деваться некуда, дело есть дело; надо было решить с этим насекомым, когда мы встретимся для следующего рейда. Интересно, — подумалось мне, — а он хорошо понимает, что становится соучастником преступления? Или — ему все равно? Или Климов ему так много платит? Ответ на вопрос я получил быстрей, чем ожидал.
— Антиквариат, — тихо и уважительно протянул он. — И много у вас таких?
— Да полно, — отозвался я. — Есть и покруче…
— Да вы что! — в глазах под очками появился интерес, — а инкунабулы есть? А эльзевиры?
Пришлось прослушать курс молодого библиотекаря. Мне было рассказано о том, что такое инкунабулы, сколько их в мире осталось (около сорока тысяч? Неплохо. Значит, и в моей библиотечке найдется); кто такие были эльзевиры и почему так ценятся их книги (иностранцы… вряд ли сам найду — придется тащить этого оратора с собой); рассказал, какие издания ценятся больше (прижизненные, с автографами — про первые можно выяснить, вторые — посмотреть внимательно, может, увижу закорючку какую). История про монаха, который стал убийцей из-за тяги к уникальным книгам, меня заинтересовала возможной аналогией, но очкарик Сережа явно не тянул даже на книжного маньяка.
Я слушал, не перебивая, терпеливо ждал: когда же о душе? Не ошибся.
— Понимаете, Борис, как бы вам объяснить… Книги — это больше, чем люди. В книгах сокрыта душа истории, религии, математики, всего — душа мира. Старая книга — это таинство по сути своей … Вот вы, например, знаете, как раньше создавались книги? Сначала вырезали литеры, потом их устанавливали в столбцы, набранные страницы ставились на доску; промежутки между строками заполнялись шпонами — это такие металлические пластинки, потом клали железную раму с винтами — она скрепляла набор. Особым валиком накатывали краску, клали лист белой бумаги и оттискивали… А вертельщики! Знаете, кто такие были вертельщики? А переплетчики? Видите ли, Борис, книга, сделанная руками, — это сакральный предмет, — тут он быстро скосил глаза — проверил, понял ли я, что такое «сакральный». Убедился — повторил: — Сакральный! В нее вложил свою душу автор, печатник, переплетчик — и еще люди, которые причастны… А те книги, что были до появления станка? Изумительные тома, которые переписывались вручную, с листами из хлопка, в пергаменте, с рисунками… …
— И какое это отношение имеет к душе?
Очкарик споткнулся на полуслове, вздохнул; завязал с лекцией — и, наконец, спросил, как же мы будем вместе работать.
Договорились, что он приедет посмотреть библиотеку — через два дня, ночью. Он закивал, да, сможет, сможет, конечно! Я видел, что ведет очкарика страсть — его тянуло к старинным томам, как нарка к винту, как иногда тянет к бабе. А мелочи вроде того — чьи книги, откуда, почему ночью и насколько это законно — он лихо обходил с помощью элементарной лазейки: мол, сейчас в России книги находятся в гораздо более печальном положении, чем люди; они страдают, они никому не нужны — поэтому вывоз библиотечных экземпляров и раритетов есть дело благое, хоть и противозаконное. Но все это Сергей Соловьев объяснил мне потом…
А тогда, условившись с ним, я направился к дверям.
У самого входа в магазин сидел мой давешний пес. Ждал. Увидев меня, повел себя культурно: не бросился, не залаял, только посмотрел, наклонив голову, да хвостом вильнул. Мол, — вот он я. Ну, что ж…
— Пойдем со мной, так и быть, — кивнул я ему. — Только на Шарика не рассчитывай. Будешь Жуликом.
Так в октябре тысяча девятьсот девяносто четвертого появился у меня Жулик.
Глава 7. Сходство
Апрель 1995 года.
Чернокнижник. Так теперь называла меня Москва. Прозвище придумал Кинг-Конг: «Ты обрушил черный рынок, Боря. Так что теперь твое имя — в анналах книгопродавческой истории. Чернокнижник — одно слово». Погоняло было звучным. Мне нравилось: Чернокнижник… Что-то таинственное, мощное чудилось мне в этом слове; что-то недоступное другим, мое. От Соловьева узнал о другом «московским чернокнижнике» Якове Брюсе. Колдун и почти Нострадамус, он вроде хранил в Сухаревой башне таинственную книгу Соломона. Единственное, что не устраивало меня в этом Брюсе, что он имел какое-то отношение к Англии и что его называли слугой царя и дьявола. Царям я не служил, а дьяволов, монахов и прочих загнал на антресоли и доставать не собирался.
Это было мое время — полет, гонка, нескончаемая игра, все козыри на руках. Я любил движение. Может, потому, что время от времени приходилось сидеть, но и тогда мысли гуляли на свободе — там, где не предусмотрено ни заборов, ни колючки. А сейчас движуха шла все время. Я понимал свое место: не туз и не король; всего-то — звено в сложной системе. Но, с другой стороны, — первое ее звено, начало, Чернокнижник…
С Соловьевым мы сработались: грузил он неимоверно, но дело знал. Несколько «Газелей» с книгами мы перевезли Кинг-Конгу. Тот брал, довольно потирая руки, платил сразу, хоть и немного. От Климова я узнал, как сводить библиотечные штампы, усовершенствовав его рецепт: синие кружочки с надписью «Библиотека Института Маркса-Энгельса-Ленина», или, если речь шла о совсем старых томах, «Библиотека И.Сталина» — исчезали бесследно. Кинг-Конг усмехался, рассказывал, что теперь мою добычу антиквары называют «Борины книги».
Чтобы не класть все яйца в одну корзину, я свел знакомство с другими такими же крутыми антикварами, готовыми взять мои раритеты и со штампами и без них.
Среди букинистов попадались разные. Коля-диссидент, как и Соловьев, работал помощником, у него была смешная особенность — он все время читал. За разговором, за едой, в магазине, в метро, в такси. Если не было под рукой книги, он читал объявления; однажды пришел ко мне и, усевшись пить кофе, стал читать надписи на банке. Еще один, Егор, продавец «букинистического салона» у Никитских ворот, шпарил наизусть целые страницы, причем отовсюду, из всех книг на свете: мог, например, цитировать кусок Достоевского, потом — какого-нибудь Диккенса, а то мог задвинуть из «Молота ведьм», да еще на языке оригинала. Но обсуждать с ним книги было гиблым делом — он только запоминал; никогда не обдумывал; да-да, так и сказал мне сразу — мол, рассуждать мне неинтересно, все уже написано — так чего ж обсасывать одно и то же?
Много интересных и очень непростых людей приходили к Климову. Если я в это время оказывался у него, он недовольно морщился, намекал на страшную занятость, давал почувствовать, что — лишний, не вовремя; но я не уходил, и тогда, скрипя зубами, Кинг-Конг знакомил меня. Вот это — Борис, мой хороший знакомый, наш постоянный посетитель, — осторожно представлял меня Климов, а это — дальше шло имя и отчество и характеристика, всегда одна и та же — большой ценитель книг. Иногда Климов рассказывал чуть больше: мне запомнился невысокий, с военной выправкой благодушный пенсионер — на каждый жизненный случай у него была припасена цитата из Высоцкого. Оказалось — бывший полковник КГБ, когда-то курировал самиздат.
Таких «ценителей» было у Климова не меньше десятка; я понимал, что на самом деле многие из них наверняка выполняют свою работу в цепочке перепродаж раритетов. Кинг-Конг работал с размахом: как-то я нашел у него копию письма на немецком со списком книг; разобрал только, что перечислены там мои книги; побежал с этой бумажкой к Соловьеву — тот успокоил: мол, это предложение, которое Климов отправил в Национальную библиотеку Германии…
Я поумнел и уже не отдавал книги за триста или пятьсот долларов; каждый том стоил теперь кусок — одну тысячу условных единиц. Книги «на заказ» шли дороже; я советовался с Комментатором, он искал аукционную цену, мы делили ее на четыре — эту сумму я и озвучивал Климову. Иногда, конечно, приходилось брать и меньше. За мюнхенский «Капитал» тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года Климов заплатил пять кусков; за двухтомник из подарочного издания Фурье с автографом самого Фурье — пятнадцать. Драгоценного Фурье Климов лично вывез за границу — даже проводнику не доверил. Как-то мы с Соловьевым наткнулись на три альбома под названием «Русские народные картинки». Кинг-Конгу понравились, но он сказал: мол, должно быть пять альбомов с картинками и пять томов комментариев. И отправил нас искать остальное. За картинки с комментариями удалось слупить с него еще пятнадцать тонн долларов.
Не все книги Климов продавал. Большую часть он оставлял у себя, а то и передавал «на долгосрочное хранение» каким-то людям. Так же поступали и другие букинисты. Я сначала не понимал, зачем, потом Соловьев объяснил: да что ты, Боря, через пять-десять лет цена на эти издания еще вырастет. А если случится что-нибудь с другими томами того же автора — например, сгорят все книги из подарочного издания какого-нибудь Бьюкенена, а у Климова книжка останется, так ей вообще цены не будет.