Жизнь закрутилась веселой каруселью; деньги у меня по-прежнему не задерживались: вот они есть — и тут же нету; костюм приличный нужен, положение обязывало; еда опять же — не самому ведь готовить, а консервы надоели, значит — ресторан; бабы — мне всегда нравились те, что подороже. Раздал долги; помог людям — у отдельных из них прямо нюх был на деньги: чуть только получал я от Кинг-Конга очередные «книжные», как тут же звонил кто-нибудь — Боря, зарез, подкинь хотя бы стольник. Я подкидывал, да и не жалел: легко пришло — легко ушло.
Официально я по-прежнему работал у Киприадиса — он почему-то перестал использовать меня как курьера. И хорошо, и славно. Как и раньше, подолгу со мной разговаривал, сука, только мне это было уже неинтересно. У меня появился друг.
С Комментатором мы давно перешли на «ты», несмотря на разницу в возрасте; виделись постоянно — я приезжал к нему консультироваться, да и просто так забегал, когда было время — короче, подружились. Только с ним было мне легко и понятно. Иногда я думал: почему? Ведь, в сущности, занимается он тем же, чем и Климов, и вся остальная букинистическая гниль — но Мингьярович, даже перепродавая ворованное, оставался чистым; его как будто не задевали и не касались сомнительные стороны этого бизнеса; он мог вовремя поставить барьер: я не спрашиваю, откуда у тебя книги — ты мне не рассказываешь. У меня же он добычу по-прежнему не брал. А когда я поделился своей новой кликухой — Чернокнижник — он рассмеялся. Я сначала обиделся, но быстро отошел. Он встречал меня ласково, спокойной и какой-то очень искренней заинтересованностью; узкие глаза то и дело улыбались, порой хитро подмигивали. Он умел слушать, не делая одолжений; спрашивать, не напрягая; объяснять без снисходительности. О себе рассказывал скупо, все больше о детстве — пастухи в горах, ламы, статуи Будды… Редко вспоминал институт — здесь, в Москве. Бизнес вел без фанатизма, без тяги к деньгам. Даже книги, по-моему, не были для него безусловной ценностью; а что — было? Я не мог понять. Основную выручку его букинистическому закутку делали постоянные клиенты — те, кто приходил не просто купить редкий или старый том, а еще и поговорить, обсудить, задать вопрос.
У него было странное для букиниста хобби — квантовая физика. Меня этот факт из биографии нового друга сначала даже ошарашил, однако на мое удивление — мол, я бы понял еще — философия, психология, — Комментатор, улыбаясь, сказал, что физика сегодня представляет куда больший интерес, нежели психология или философия, поскольку включает в себя и то, и другое, причем на более высоком уровне. В его пристальном интересе к элементарным частицам был какой-то даже азарт; он следил за новыми теориями, как спортсмен за успехами соперников. Он охотно делился своими находками на недоступном для меня поле абстрактных понятий и терминов; называл квантовую теорию попыткой пересмотра существующих представлений о мире; по его объяснениям выходило, что вселенная это не коллекция физических объектов, а сложная сеть взаимоотношений различных ее частей. Однажды пояснил: в тибетском буддизме эту сеть называют тантрой…
Друзей, кроме меня, у него не было; подруг — тоже; жил он вроде бы на окраине в однушке; однажды мимоходом рассказал мне, что прежнюю квартиру — хорошую, где-то на Белорусской, пришлось после смерти отца поменять на меньшую. На доплату организовал свой бизнес. В гости не звал — отговаривался любопытными соседями. Я чувствовал, что по-настоящему Комментатор не открывался никому; даже в тех редких случаях, когда что-то его задевало — и он выходил из себя, становясь откровеннее; мне казался он русской матрешкой: внутри всегда есть еще что-то. Не знаю, было ли ему, что скрывать — вряд ли; скорее, скрытен мой друг был по натуре, а не в силу обстоятельств. Я сравнивал его про себя с Киприадисом, с Климовым — нет, он как будто был другой породы.
Однажды сделал интересное наблюдение: три человека стали знаками, вехами, ограждающими флажками нынешнего периода моей жизни; и все — на одну букву. Комментатор, Киприадис, Климов. Три моих «К» — три ключа, три клада, три камня…
Киприадис — Конъюнктура; в глубине его нутра билось вечное стремление: держать нос по ветру, не прокараулить верное направление, не пропустить полезное. Думаю, президент Фонда догадывался, что я вовсю пасусь на его лугу, но не сдавал меня — пока не сдавал, из тех же конъюнктурных соображений.
Климов — это Коммерция. Сухие цифры, столбцы прибылей, счета. Он тоже молчал, не осуждая, — не из терпимости (терпимости не было в нем вовсе; он порой не скрывал своего ко мне презрения — еще бы, такие, как я существуют для грязной работы, а он, Климов — выше этого), а из соображений коммерции. Разве придет кому-то в голову упрекать курицу-несушку в том, что она вымазана в помете?
Комментатор… Вот здесь замирала моя фантазия — и ничего не мог я сказать о нем. Он был — Комментатор. И — все…
Я поставил авантюру на деловые рельсы: у меня были ключи от всех хранилищ библиотеки — изготовили в будке около метро за полчаса. Образцы выдал тот самый охранник Вася — еще бы, друганы на всю оставшуюся: вместе пили не раз, обсуждали политику и баб (он жаловался на свою жадную сожительницу, однажды спьяну даже попросил пистолет — пристрелить, мол, суку, ужас, как надоела). Я давал ему взаймы. Он возвращал — в первый раз деньги я взял, а на следующий — отказался. Да ты че, Васек, какие бабки? Свои люди — сочтемся. Вот и сочлись.
Некоторые книги, видимо, особо ценные, лежали в сейфах. Соловьев сразу обратил внимание на то, что в этих железных ящиках не оказывалось первых изданий: то есть, лежат несколько книг, допустим, Кампанеллы — какого-нибудь тысяча шестьсот восьмого и тысяча шестьсот девятого годов. А Соловьеву нужен экземпляр из первого издания — ну, например, шестьсот шестого года. А такого-то и нет. Я сначала думал — первого издания здесь просто не имеется, но очкарик надоумил: показал специальные ячейки — для первых изданий — которые, судя по слою пыли, явно пустовали не один день. «Это значит, — объяснил он мне, — что книги кто-то украл». Ага, наверняка. Я даже догадывался, кто. Умелец Киприадис почистил тут поляну до меня. Но, с другой стороны, бог с ним, ублюдком, мне хватало и оставшихся редкостей. Вагончик катился себе, успевай только бабки считать.
Однажды мы нашли «Манифест коммунистической партии» на немецком, издание девятнадцатого века. Трофейная, понятное дело, — уже не раз натыкался я на «перемещенную» литературу, ту, что во время «победного шествия» вывозилась из старых библиотек Германии, Польши, Венгрии, Чехословакии. Я повертел старую тонкую книжицу в руках, попробовал прочитать последнюю фразу — о пролетариях всех стран, но тут засуетился очкарик.
— Дай-ка сюда, — промычал занудливо, — надо проверить кое-что…
— Да на, забери, а чего проверять будем?
— Так и есть, точно, — бормотал Соловьев, — ага, ну вот, конечно…
— Да объясни толком!
— А… Сейчас, — очнулся он и начал: — Смотри. Это «Манифест компартии». На ней стоит штамп — библиотека Редигерше в Бреслау. До сорок пятого года в Бреслау было две библиотеки — университетская и городская, так вот, в городской как раз хранился один из первых экземпляров «Манифеста» — тиража «Б»…
— Что еще за тираж? Давай по порядку.
— А, это очень интересно, — он тщательно перелистывал книжечку, вглядываясь в мелкий шрифт. — Первый «Коммунистический Манифест» был издан на средства из Фонда немецкой ассоциации «Bildungs — Verein f;r Arbeiter» в Лондоне на станке печатника Бургхарта; потрачено на него 5 фунтов стерлингов. Установлено, что первое издание насчитывало одну тысячу экземпляров, напечатанных четырьмя тиражами: «A», «B», «C», «D». У каждого из этих тиражей были отличительные признаки. Тираж «А» насчитывал большое число типографских ошибок и других дефектов. Некоторые исследователи предполагают, что тираж «А» — это как раз те самые 100 экземпляров, которые распространила Ассоциация рабочего воспитания в Амстердаме, впрочем, неважно. Тираж «C» напечатан под той же обложкой, что и тираж «B», но имеет ошибки в пагинации…
— Стоять, — притормозил его я, — что еще за… как ты сказал?
— Пагинация, Боря, пагинация, — повторил очкарик, — ну, учу же тебя, учу — нумерация страниц в книге…
— А, понял, продолжай.
— Так вот, тираж «D» не сохранился. А это, — он поднял брошюрку над головой с таким видом, точно сам только что ее написал, — это, Боря, похоже, книга из тиража «B»! Понимаешь? Первое издание «Манифеста»! Вот, смотри — все признаки налицо: в отличие от тиража «A», исправлены ошибки — я знаю, потому что специально читал одну статью, там приведены фотографии страниц с ошибками — я их запомнил, а здесь их нет! Понимаешь? А во-вторых — самое главное: использована другая обложка и — вот они, смотри, — факсимильные репродукции, но по сравнению с «A» они большего формата!
Я, конечно, отозвался на его энтузиазм горячими поздравлениями — он принял их за чистую монету. Для меня первое издание означало только одно — немалые деньги. Разделить же ликование очкарика по поводу тиража «B» я никак не мог — воображения не хватало. Если уж на то пошло, мне куда интересней было другое.
— Слушай, — сказал я, — и Соловьев, поправив привычно-непристойным жестом очки, с готовностью притянул свое внимание ко мне. — Вот, скажи, почему именно эта награда нашла своего героя? У каждой партии была ведь своя программа — только кто их теперь помнит, а этот «призрак» все бродит себе и бродит по Европе…
— Ну, это ведь элементарно, Боря, — отозвался Соловьев. — Утопия, правильно вписанная в рабоче-крестьянский контекст… Как религия, тот же «опиум для народа».
Странная у него особенность: то объясняет по три часа, с подробностями, которые никому не нужны, а то — кинет фразу — и все. Как хочешь, так и понимай.
— Толком объясни, — попросил я.
— Был такой широко известный в мировой литературе жанр — утопия, — охотно продолжил очкарик. — Идеальное общество. Впервые описано Платоном. Потом, в шестнадцатом веке, появляется знаменитая моровская «Утопия» — остров с идеальной системой управления, где все люди равны, счастливы, частной собственности нет…
…Я отвлекся — мелькнуло что-то… Как будто — знакомое… Слышанное — где? Не помню…