— А в чем смысл тогда? — недоуменно протянул Вася. — Получается, если мочить не надо, то типа просто воруешь-воруешь, а потом законник? У меня отец так: работал, работал, потом, на пенсии, ветерана получил…
Банкет требовал продолжения. Я представил себя героем старого фильма: седоусым большевиком с правильным лицом, открывающим молодому стахановцу пролетарские истины.
— Вася, а если бы, допустим, твоему отцу сказали: мол, так и так, извините, дали вам ветеранское неправильно. И — все, бесплатный проезд в общественном транспорте обломался. Ты как полагаешь — вернул бы он удостоверение?
Вася безвозвратно задумался.
— Так вот тебе одна история напоследок. Не так давно один очень уважаемый вор — называть не буду, незачем — умирал в Бутырке. Перед смертью написал прокурору письмо: «Прошу больше не считать меня вором в законе, поскольку в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году был коронован неправильно, с нарушением воровских законов и традиций». Вор в законе, Вася, — это ум, честь и совесть… Путевку в жизнь дает молодняку… Зато потом, если фраернешься, может за тебя и перо получить. Это, Васек, высокая себестоимость.
Достал сигарету, закурил и вдруг точно провалился в свое прошлое — почти такими же точно словами объяснял мне суть социального устройства дядя Паша. Вася смотрел на меня во все глаза, заслушался, похоже. А я обратил внимание на щит с ключами — как раз за его креслом. Сделал засечку в памяти: сойтись надо с Васей поближе. Ключи от сейфов, что видел я в хранилище, наверняка там, на этом самом щитке.
Бывший телок неожиданно сказал:
— Борь, а я вспомнил: у нас был один вор. Арапет звали. Может, слышал?
Слышал, да. Приходилось. Только не вор он был — а типичный отморозок, бандит. Мразь редкая, Арапет рязанский. Да и Васин босс — наверняка из той же породы. Хоть и давал своему телохранителю шлюх пользовать.
Кстати, о шлюхах…
Через четверть часа, попрощавшись с Васей, я поехал на Земляной Вал — там, напротив Курского вокзала располагалась неплохая точка; во всяком случае, соотношение цена-качество было лучше, чем на Тверской. Колоритная толстая мамка предложила сразу двух — но мне было не до излишеств, требовалось просто восстановить психику. Взял одну, поехал домой.
Украденные антикварные книги были у меня с собой — в черном полиэтиленовом пакете.
«Куплю предметы старины…», «Принимаем на оценку и продажу старинные вещи…», «Антиквариат, раритеты: продажа, комиссия…», — утро воскресенья я провел с охапкой газет.
Проститутка ушла, вполне довольная чаевыми — в ожидании больших барышей я не стал жалеть денег, дал ей пару сотен зеленью: отработала как надо.
Как только короткая стрелка переместилась к цифре девять, я выскочил из дому — к киоску «Союзпечать». Привычно удивился: союза нет, а союзпечать есть. С другой стороны, и комсомола нет, а «Московский комсомолец» есть и «Комсомольская правда». Было красным, стало желтым. Пресса, пачкающая руки типографской краской, порадовала обилием нужных мне объявлений: я выписал с десяток адресов, почти все на Арбате и рядом — удачно. Выпил чаю, есть не хотелось; оделся потеплее — кто знает, сколько придется ходить, — и поехал продавать книги. Почему-то тогда, в первый раз, я не листал их, не рассматривал, не прикидывал мысленно, сколько стоят — да что там, даже не помню, что это были за книги. Одна — «Майн Кампф», точно, остальные… Бог их знает, не хотелось мне знать.
Погода со вчера изменилась — потеплело; и было мерзко, слякотно, промозгло. На Арбате полно народу — как всегда по воскресеньям; ветер расшвыривал обрывки бумаг, насмешливо свистел, забирался в рукава пальто, толкал в спину.
Пешеходная улица — забава интуриста, предмет мечтаний дворников, отбиравшихся сюда по конкурсу, как в престижный вуз, и за немалую мзду. Меньше стало проповедников и уличных музыкантов, больше торгашей. Гуляли простецки одетые доллары, низкорослые йены и вальяжные марки. Провинциалы толпились возле барахольщиков, разложивших свой трикотаж на картонных коробках, с боязливым интересом присматривались к прилавкам с порножурналами, изумленно цокали языками, изучая выставленные возле кафе меню с прейскурантами. Заграница примеряла ушанки и бескозырки, покупала матрешки с Ельциным и Горбачевым.
… Вот и первый мой адрес — невзрачный магазинчик без опознавательных знаков. Вошел.
За прилавком сидел длинноволосый юнец в наушниках, в такт постукивал пальцами по прилавку. Я быстро понял, что говорить надо не с ним, вежливо, но убедительно попросил директора. Он поинтересовался, зачем, я ответил: по личному, мол, делу. Длинноволосое пожало плечами, ушло за начальством.
Директор оказался евреем — это я понял сразу по улыбке математика: вроде все хорошо, а в уме кипит работа, костяшки по счетам так и бегают. Я достал книги, протянул ему:
— Сколько дадите вот за это?
Я ждал: вот, сейчас, задрожат руки, заблестят зрачки, «тысячу зеленых за том». Однако ошибся. Он сосредоточенно разглядывал каждую, листал, что-то высматривал, вычитывал и высчитывал; ничего не мелькнуло — ай да директор, молодец! Я понял: скажет вдвое меньше, чем это реально стоит. Приготовился небрежно усмехнуться: мол, ты что, человече, за идиота меня принял? Однако он молчал. Наконец поднял на меня глаза, улыбнулся национальной улыбкой, спросил, пожевав губой:
— И сколько же вы за это хотите?
— Нет, друг, ты не понял, — я старался говорить как можно убедительнее, — это ты мне скажи, сколько стоят. А я уже решу, оставить их здесь или идти в другой магазин.
— Увы, не могу вам помочь, — еврей с притворным сожалением покачал головой, — видите ли, я просто не знаю, сколько могут стоить такие книги…
Врал — конечно же, он врал. Но сколько я ни уговаривал, он так и не назвал цену, даже примерную. Я понимал, что он боится — наверняка ведь заметил библиотечные штампы — боится брать ворованное; но, с другой стороны, достаточно было бросить взгляд на его забитую хламом лавку: да здесь почти все было такого же происхождения, как и мои книги. А может — предположил я — цена настолько высока, что он просто не может себе позволить… Ладно, черт с ним, с евреем; у меня еще девять адресов.
Но и в следующем магазине, и в следующем после него было то же самое. В одном директором оказался похожий на ворона старичок, в четвертом — женщина с толстой цепью на толстой шее — но цену ни одной из моих книг так и не назвали. Я терялся, удивлялся, негодовал — все бессмысленно: мол, не знаем, сколько это стоит.
После восьмой неудачи я вышел на улицу, вдохнул мокрый воздух, закурил. Что-то тут не так — не может быть, чтобы все букинисты-антиквары были честными людьми. Что же тогда они продают, чем живут? Я стал подозревать заговор.
Набрал Татку. Спросил: не оставалось ли у нее антикварных книг от бабушки и не пробовала ли она их продавать. Апрельская злобно фыркнула: мол, книги, конечно, остались, старые, раритетные, есть и девятнадцатого века, но она еще до такой крайности не дошла, чтобы реализовывать семейные реликвии. У нее с деньгами все нормально. Книги продают только лимитчики, которые их сроду не читали — или старушки-пенсионерки — ну, их понять можно, они с голоду мрут. Словом, утомила страшно. Напоследок еще и начала выспрашивать: зачем, мол, тебе, да что случилось. Придумал на ходу невнятную историю про друга — и попрощался.
И вдруг — вспомнил.