— …А «Манифест» — тоже своего рода утопия. По всей видимости, Маркс, который, с моей точки зрения, был, скорее, экономистом — прагматиком, а не философом и, тем более, психологом, полагал, что идеальное общество вполне можно построить из имеющегося материала. В отличие, скажем, от Моисея, который утопистом не был, почему и водил евреев сорок лет по пустыне, ожидая смерти всех тех, кто привык к рабству. Я даже думаю, что именно поэтому «Манифест…» прижился в России, поскольку именно здесь утопизм — это часть национального характера…
По-моему, он явно путал причину со следствием — но тему развивать я не стал.
А Соловьев уже седлал любимого коня.
— Вот, представляешь, Борь, — говорил он, — издание книги — неважно, какой. И у каждой из них — своя судьба. Какая-то окажется в Польше, какая-то в Венгрии, одна доедет до Мексики в чьем-то чемодане, другую поставят на полку в Лондоне, третью зачитают в Париже. Каждый том отправляется своим путем, от хозяина к хозяину, иногда к наследникам. И вдруг — катастрофа, перемена — и книга в руках новой семьи, нового рода. Я всегда говорил, что книга ценится не возрастом. История — вот за что знающие люди готовы выложить сотни тысяч. Судьба. Книга — это абсолют, бесконечное движение. Вот сейчас говорят, — он понизил голос, точно собирался раскрыть страшный секрет, — что уже к двадцать первому веку бумажные издания исчезнут. Что будто бы уже сейчас продвинутые люди читают все, что нужно, в компьютере. А что это значит? Я ведь тебе уже рассказывал про свою диссертацию? (Рассказывал, ага, помню. Как говорят в Одессе, большой тохес это тоже нахес). Так вот, как раз вчера закончил главу о том, что методика компьютерного чтения отличается от традиционной так же сильно, как настоящая книга от текста на экране. Текст в компьютере должен быть не больше страницы — иначе смысл ускользает. То есть, Интернет не оставляет после себя текстов. В Интернете каждый — творец своего текста, автор своей некомпетентности, главным становится не содержание, а выражение отношения. Понимаешь, о чем я говорю? (Я кивнул: понимаю, да. Стало даже интересно.) Все как бы уже сказано, дальше — одна оценка, реакция. Интернет не оставляет текстов, а следовательно, не оставляет памяти. Но, с другой стороны, провоцирует литературную вседозволенность. Хотя, конечно, графоманы были всегда. И заметь, Боря: ведь теперь и музыка в ее массовом качестве, и литература все больше становятся таким… фоном… Это — жвачка. Потому что мозги уже не могут не жевать. Я добавил бы еще невыраженный гул, странную вибрацию в памяти, которую Интернет оставляет после себя … Все это вне сомнений приведет только к одному — уничтожению книги… А когда уйдет Книга, наступит апокалипсис. Это неизбежный и закономерный вывод. Конец книжной эпохи — это конец времени…
— …А конец Книги, Томас, — это конец времени…
Брат Умберто замолчит — и посмотрит на меня, мой дорогой учитель, непревзойденный мой наставник… Вновь — как и прежде — от доброй его и снисходительной улыбки наполнится сердце благодарностию и любовью к Создателю и всему сущему. Завтра, завтра пробьет час расставания с тем, кто единственный, скрашивал тяжкие дни мои в монастыре, кто заражал примером истинного благочестия, вдохновлял глубочайшими познаниями. Отец — больше, чем отец — вот кем стал для меня за долгие дни брат Умберто. Кто знает — если бы не его увещания и наставления, достало бы сил у меня вернуться в мир? Но он настаивал; он говорил, что мне сужден иной жребий, что монашеская ряса — не мое одеяние, а картезианское правило молчания — не моя стезя. Он будто знал, провидел то, что скрыто в грядущей тьме; он предрекал мне славу и величие. Я сомневался, недоверчиво качал головой, порой предательская мысль — а не безумен ли добрый друг мой? Не помутился ли столь ясный разум, что столько лет освещает здешнюю обитель своим присутствием? — закрадывалась в голову. Вот и сегодня — он обещал открыть тайну, великую тайну… И сейчас он вновь заводит разговор о некой главной истине, которую мне пришла пора узнать… Я спрошу его:
— Вы владеете Истиной?
— Может быть. А может — и нет. Одному только Создателю то ведомо. Из двадцати двух букв основал он все сущее — так говорят иудеи в своих писаниях. И ты сможешь воплотить Слово — если будешь осторожен и смел; если не отвернешься от греха, а взглянешь прямо; если не отступишься от своего. Великая тайна доверена мне — и вот я передаю ее тебе, случайно забредшему в дом Божий страннику, великому мужу, человеку, славному своими добродетелями — всем этим дано тебе стать, хоть ныне ты зовешься просто Томасом Мором и являешь пример существа слабого и дрожащего…
Вдруг сделается мне страшно — нужно ли мне это Знание, эта Истина? Я взгляну в его глаза — и увижу там огонь. Пресвятая Дева! Мне захочется уйти — сейчас же, сбежать, не оглядываясь; учитель пугает меня — словно крест водружает он на мои плечи. А брат Умберто продолжит свою речь — и голос его, вначале тихий и таинственный, будет все усиливаться, пока не грянет, наконец, громоподобно, чтобы вновь потом спуститься до шепота:
— Слово — твое орудие. Мир — твой пергамент. По Слову Божию был он создан; вначале было не Слово — тишина, ибо для того, чтобы зазвучало Слово, тишина необходима. И Слово стало плотью, и так повторялось до тех пор, пока не дал Господь имена всему. И внутри каждого имени укрыл он устремление, кое толкает вперед и порождает новые смыслы и новые имена. Великая же тайна письма заключена в том, что написанное рукою твоею сбудется, отраженное на бумаге воплотится, Слово станет явью. Ибо сказано: Ради этой-то надобности милосердно от ангелов к нам фигуры, буквы, черты и гласы не раз ниспосланы и обозначены, для нас, смертных, изумительные и невиданные, ничего как будто бы не значащие, однако же в глубинах разума нашего пробуждающие высочайший восторг, благодаря упорному их умственному постижению, соединенному с любованием ими и обожанием их. И может ли Книга не быть писанием, творящим мир? Перемешивая буквы Книги, мы перемешиваем мир. Но чтобы сделать это, чтобы облечь плотью знаки и знаки знаков, нужна вера в Бога и озарение от Него. И потому, сын мой, будь осмотрителен в своем труде, ибо это — труд Господен, и если ты потеряешь хоть одну букву или лишнюю букву напишешь, ты испортишь весь мир. Любая Книга прошита именем Божьим — и та, что стилосом от руки старательно написана, и та, в коей буквы набраны Вестминстерской чудной махиной.
— Но, отец мой, — в трепете, безумной тоске и страхе прерву его я, — почему вы так уверены, что именно я должен написать Книгу? И о чем должна быть эта Книга? Откуда мне узнать? Что мне делать?
— Господь ответит тебе. Ты же помни: кто собирается творить мир, неизбежно запятнан злом и ошибками. Ты скажешь то, что должен сказать. Ты присоединишься к сонму тех единых, что после твоего откровения смогут провозгласить себя Господами мира. Смирись — и будешь вознесен…
…И после этих слов он приоткроет дверь кельи и исчезнет, а я, ошеломленный, раздавленный пророчеством его и тяжким грузом Знания, в слезах и смертной тоске, брошусь к распятию, упаду пред Образом Предвечного на колени, растерянно моля о помощи и понимании…
…Kyrie eleison, Kyrie eleison, Kyrie eleison…
…Кто это сказал, зачем? Кто-то внутри меня пробормотал эти слова чуть слышно, а они обжигающей лавой вырвались на поверхность; точно не смог я сдержать плотину… Дрожью пронзили они мои внутренности, я замер, не зная — все ли? Или еще что-то? Но — нет, больше ничего не пришло. Что было со мной? Я поднял голову — Соловьев стоял на стремянке, смотрел на меня испуганно.
— Борь, ты что? Сидишь в каком-то трансе. Бормочешь…
— Да так, — с трудом ворочая языком, смог выдавить я. — Вспомнилось… случайно…
Видно, я побледнел, не знаю, — он несколько раз спросил, не плохо ли мне, я ответил: голова закружилась, надо ненадолго выйти; метнулся на лестницу, закурил. Пока забыть, — приказал я себе. — Завтра. Подумаю завтра. Вернее — уже сегодня, скоро. Утром. А сейчас — убрать из головы вон…
Как ни странно, получилось. Бросил в форточку бычок, вдохнул поглубже, вернулся…
…Отложив нужные тома в отдельную стопку, мы разошлись. Соловьев поехал домой, а я двинулся в центр. Хотелось воздуха, надеялся, хотя и слабо, что московская уличная суматоха выметет назойливые пугающие мысли.
Убрал на антресоли? Как бы ни так — вот они опять, двое монахов — все свое с собой. Какая-то Тайна письма… Все написанное сбудется… Зашибись… Если я, к примеру, напишу рассказ о том, как московский Чернокнижник Боря Горелов стал миллионером — сбудется? Или — сбывается только у монахов? Бред…
Объяснение не приходило, но и тема не отпускала…
Гулял долго — Москва уже успела зарасти людьми и машинами; открылись забегаловки — зашел куда-то, взял кофе… Официант услужливо поднес зажигалку, тихо пел Джо Дассен — полегчало. А где это я, кстати? Сретенка. Дойти до метро — и к Мингьяровичу. Он — Комментатор, пусть прокомментирует.
Рядом со станцией, за оградой примостилась церковь. Вдруг возникло шальное желание — зайти. Посмотреть. Вдохнуть — может, и отзовется чем-нибудь. Спросить священника — а ну как ответит? Долго мялся у входа, курил, не решаясь почему-то войти — наконец, собрался, бросил окурок, шагнул внутрь…
Народу было немного: суетилось несколько старушек, вынимая огарки из узких подсвечников, истово крестился у иконы хорошо одетый господин. Было тихо. Сверху из купольного полумрака смотрел Христос. Стало душно — запах, что ли, слишком сильный? В стороне от алтаря увидел священника — в длинном, черном, волосы слегка растрепаны, очки, как у Соловьева, — немного набок. Стоящий ко мне спиной прихожанин что-то быстро говорил, может, исповедовался. Священник сочувственно кивал, улыбался, потом несколько раз мелко его перекрестил. Все, кажется, прощаются. Потом я. Собеседник святого отца развернулся, направился к выходу. Вот это да…. Новиков! Букинист, один из моих постоянных покупателей! Это ему я продал архив Бунда за десятку и «Бауэр» (хорошее ружье, можно на охоту ходить). Слава богу — не заметил. Что, интересно, эта меркантильная вошь делает в храме божьем? Грехи, что ли, замаливает?
…А я что здесь делаю?
Вдруг — очнулся. Нет, не стану я, пожалуй, батюшку утруждать своими проблемами. У него и без меня дел хватает.
…Володя был на месте, ждать не пришлось. Я вывалил на него все разом: три галлюцинации подряд, одну еще могу объяснить — после винта, а вот две другие никак никуда не лезут. Не систематизируются. И вообще — все вроде бы об одном и том же. Англия, Лондон, какие-то монахи странные… Помню дословно. Да, и — что означает «кири элисон»?
Китаец сдвинул брови, задумался на минуту — вроде бы опять не удивился, хмыкнул:
— Интересно. Слова эти, Боря, означают «Господи, помилуй», — насколько я понимаю, именно так по латыни начинается одна из традиционных служб. Да, необычная галлюцинация…