— Чем могу?..
…Тогда у него была кличка Кинг-Конг. Странно, внешне она ему не подходила совершенно: высокий худой старик с благородной внешностью — выцветшие серые глаза, лицо в морщинах; бородка, усики с проседью; простой темно-синий пуловер поверх отутюженных брюк. Смотрел он пристально, требовательно, в глубине зрачков пряталось ощущение силы, власти, при ближайшем рассмотрении можно было найти там и цинизм, и жесткость, и иронию. Меня же тогда, в первую нашу встречу поразили его руки: все в складках и старческих пятнах, с сильно выступающими суставами, с длинными цепкими пальцами; на правом мизинце — печатка: сначала показалось — серебро, потом только понял — платина, а на ней крохотными брильянтами — шестиконечная звезда. До перестройки он преподавал в каком-то вузе политэкономию. Потом, позже, когда познакомились ближе и общались постоянно, его внезапные цитаты вызывали у меня смутное раздражение — лично я из всего курса отчетливо помнил только функции денег. От отца ему досталась огромная библиотека с кучей дорогих старинных книг — с них Кинг-Конг и начал. Говорили, правда, что отец, умирая, взял с него слово, что самые ценные издания отойдут государству, но так это было или нет, точно никто не знал. Ускорение, гласность и демократизация оказались на руку: Климов, в отличие от многих, не столь дальновидных, не припал к газетам, не прилип к телевизору. Ему одинаково по барабану были и Собчак, и Сахаров, а Ельцин его интересовал с чисто спортивной точки зрения — как рекордсмен по расширению общественного бардака, или, как выражался сам Климов, — социальной энтропии. Мастер политэкономических теорий сыграл на «противоречивом единстве потребительской и ценовой стоимости». Книги из отцовской библиотеки были распроданы с хорошей прибылью.
«Политэкономия рассматривает товары не как вещи, а исключительно как отношения между людьми», — усмехался Кинг-Конг; в числе его покупателей были иностранцы, чиновники высокого ранга и новые демократы, у которых блестели глаза от вновь открывшихся возможностей. А Климов никогда не брал все подряд — нет, он выбирал, выискивал, заводил знакомства: с настоящими или будущими наследниками семейных коллекций; впоследствии — со служащими государственных архивов, хранилищ, с библиотекарями — этим вечно голодным и нищим любителям Цветаевой он платил — по тогдашним меркам щедро, с точки зрения реальной цены тех томов, что от них получал, — копейки. У него не было друзей — только партнеры и конкуренты; зато в числе партнеров значилось и ментовское начальство, и уважаемые воры.
У него не было семьи; рассказывали, что на последнее свидание с женой, умиравшей от рака в кремлевской больнице, он опоздал из-за крупной сделки. Речь вроде бы шла о серьезном заказе — и жена умерла без него; не было и детей. Никто не слышал, чтобы он жалел об этом или вообще проявлял какие-то эмоции; я тоже ни разу не видел его хотя бы смеющимся. При этом он, казалось, не слишком дорожил деньгами — конечно, копил, откладывал, но не на черный день и без фанатизма. Он знал все о рынке антиквариата; знал, где, в какой коллекции или библиотеке какой страны находится та или иная книга, мог точно назвать ее цену; интересовался аукционами — с легкостью предсказывал, до каких высот может дойти начальная цена какого-нибудь уникального тома, но, по-моему, не получал от этого удовольствия. Он изучал каталоги, знакомился с научными изысканиями и мемуарами; сами же книги его не интересовали нисколько. Его ближайший помощник однажды признался мне, что вообще сомневается в том, что Кинг-Конг читал хоть что-то, не имеющее отношения к бизнесу. Но все это я узнал гораздо позже; а тогда понял только, что это, видимо, и есть Климов, сказал:
— Здравствуйте, меня Владимир Мингьярович к вам направил…
— Книги, — кивнул он, — ясно. Доставайте.
Я полез в пакет, вынул «Майн Кампф». Он взял книгу, пролистал ее, задержался на титульном листе, зачем-то поскреб обложку. Поднял глаза на меня, кивнул в сторону кровавых кресел:
— Садитесь, поговорим.
Несколько секунд прошли в молчании. Потом он спросил:
— Вас как по имени-отчеству?
— Борис, можно без отчества. Борис Горелов. Сотрудник Илионского фонда.
— А, — он наклонил голову, усмехнулся, — понимаю. Библиотека Института марксизма-ленинизма.
Я понял: здесь врать бессмысленно, да и незачем; он знал, что книга ворованная, знал, что ее украл я, и, казалось, решал про себя только один вопрос — как это влияет на стоимость. После короткой паузы еще раз просмотрел мою добычу, сказал:
— Книга хорошая. Старая. Но много не дам. Если бы год издания был тридцать первый — тогда…
Ха! Сразу видно делового человека. Мне стало весело, легко, я махнул рукой:
— Разве это проблема? Найдем тридцать первого года.
— Даже так? — он слегка поднял брови. — Интересно. Хорошо. А собой что еще?
Я достал остальное. Он хмыкнул, скептически поднял брови — наверное, это были не слишком ценные книги. Он пролистал их — небрежно и без особого интереса, наконец, захлопнул, сказал:
— Пока — пятьсот за первую, за эти — по триста.
— Долларов? — на всякий случай уточнил я.
— Предпочитаете в рублях? — он с нескрываемой иронией заглянул мне в глаза.
— Хорошо, согласен, — быстро сказал я.
Он достал из кармана сотенные серовато-зеленые бумажки, отсчитал, протянул мне. Я завернул деньги в пакет, но уходить не стал. Я понимал: это не все — и знал, что сам не должен начинать разговор. Но Климов был опытный игрок, куда хитрее меня — и я услышал:
— Что-то еще спросить?..
Да, манера разговора у него была необычной — он словно постоянно недоговаривал, экономил слова, опускал не просто глаголы и местоимения, а — целые предложения. Я сдался:
— Хотел узнать, что еще можно привезти, кроме «Майн Кампф» тридцать первого года?
Он откинулся на спинку кресла.
— Хороший вопрос. Дам помощника — Сергей Соловьев. Будете отбирать нужное вместе.
Интересное кино. Значит, придется найти способ провести его в библиотеку. С другой стороны, почему нет? Я кивнул. Климов легко поднялся, не прибавив больше ни слова, вышел. Через пару минут появился снова — вместе с сутулым очкариком. Я знал такой тип людей — вечный девственник, серьезно ударенный наукой. Как говорится — с мамой по жизни. Любимец чахлых библиотекарш и научных руководителей. Такие обычно в мельчайших деталях знают строение крыла бабочки, но не разбираются в элементарных жизненных ситуациях; не люди — орнамент жизненных коллизий.
Сутулый посмотрел на меня, поправил очки (разумеется! Любимый жест), потом выжидательно поморгал в сторону Климова. Я сидел в кресле, они стояли. Климов проговорил: