94. Guillain—Barre syndrome
Нхланга[32] – «Guillain—Barre syndrome»: из рассказов мудреца-венда Ратохва.
– Н-да-а-а, Славиту… – начал свой очередной рассказ анестезиолог Майк Ратохва после того, как полностью настроил свою анестезиологическую машину для нашей операции у пятилетнего ребёнка, – Дети необычайно приспособляемы к любым условиям жизни – даже самым убогим.
Мы с Тхлелане начали операцию под успокаивающую болтовню Майкла.
– За время моего четырехлетнего обучения в резидентуре по анестезиологии я провёл более полугода в отделении реанимации… Я никогда не забуду удивительного мальчишку лет тринадцати с синдромом Guillain—Barre syndrome[33].
– Парень – звали его Элтон Малаудзе – лежал у нас в реанимации на аппарате искусственной вентиляции лёгких три месяца. Ты представляешь, Слава, что значит для пацана такого возраста три месяца лежать неподвижно и видеть только кусок потолка и одни и те же лица медицинских сестёр и врачей, – это украденный огромный кусок жизни.
Мальчишка компенсировал недостаток зрительных раздражителей обострённым слуховым восприятием звуков, которыми было с избытком заполнено отделение реанимации: помимо постоянного обмена персонала отделения непонятными медицинскими терминами, в мозг ребенка врывалась и «взрослая» болтовня сестёр («У меня новый парень – я так вкусненько вечера потрахалась!»)…
Элтон тщательно вслушивался в доклады врачей и медсестёр при передаче дежурств:
– Это больной с синдромом Guillain—Barre… У него сегодня… то-то, то-то и то-то…
Однажды во время еженедельного обхода профессора молодой врач от волнения перепутал больных и представил профессору пациента на соседней с парнишкой койке:
– Это больной с синдромом Guillain—Barre…
К этому времени Элтон уже мог немного разговаривать, зажимая пальцем трахеостомическую трубку. Он пришёл в негодование, стал стучать кружкой по столу, бить себя в груди и шипеть:
– Профессор, это не он… Это – я, я – Guillain—Barre syndrome!
Большую часть суток в отделении реанимации слышны только вдохи-выдохи аппаратов искусственной вентиляции лёгких и всевозможные бипы-пипы и звонки электронной техники для наблюдения за состоянием больных. Некоторые сигналы вызывали панику среди обслуживающего медицинского персонала отделения:
– Давление падает… Остановка сердца… Интубация! Дефибриллятор!
Однажды медсёстры скучились попить чаю в своём закутке и за болтовнёй не расслышали тревожного сигнала монитора, но они обратили внимание на необычный для реанимационного отделения грохот бросаемой на пол Элтоном посуды.
– В чём дело, Малаудзе?
– Остановка сердца! Остановка сердца!! Остановка сердца!!!
95. Каждый хирург имеет собственное кладбище
После окончания 2-го Московского медицинского института я получил удачное назначение в торакальное отделение МНИОИ им. П.А. Герцена. До начала работы оставалось два месяца. Из юношеских книг пришла ко мне мечта – хоть чуть-чуть попробовать себя в «земской медицине». Я решился апробировать свою мечту на родине моих родителей – в селе Поим Чембарского уезда Пензенской губернии. Понятно, что не было уже давно ни губерний, ни уездов. Да и Чембар уже давно был переименован в Белинск.
Но для меня термин «земская медицина» имел поэтическое значение, а эта поэзия не вязалась ни с воспетым коммунистами литературным критиком Белинским, ни с советским административным делением.
Я созвонился со своей двоюродной сестрой Раисой, учительницей, и через неё договорился с главным врачом поимской больницы о предоставлении мне работы на полторы ставки в течение двух месяцев.
В Поим я наезжал пацаном часто – в голодные годы меня отправляли «на подножный корм» к тётке Дуне. В памяти сохранились ватажные набеги на поимские сады и огороды, печёные в ночном костре сельских пастухов картошка и яйца диких уток, бесседельная скачка на мчащейся карьером низкорослой кобыле по только просыпающимся улицам Поима, ловля щурят в лесном болоте под Куранской горой, добывание раков в норах реки Поимки, походы в соседнюю берёзовую рощу за подгруздками и в дальний сосновый лес – за белыми, купание в изумительно прозрачных водах реки Вороны, ужас моего ночного перехода через кладбище в мордовском селе Печёвка…
Пытаясь вернуться в детство, мы всегда убеждаемся в невозможности дважды войти в одну и ту же реку, название которой – Лета…
Поим медленно умирал год за годом, порушились от старости его великолепные храмы, река Поимка стала едва различимым ручейком, а некогда прекрасная река Ворона предстала грязным вонючим протоком, где давно уже не было никакой жизни. Поимский район административно ликвидировали, слив его и другие районы с центром в городе Белинске. Это, естественно, отразилось и на финансировании поимской больницы.
Главный врач, мордвин-эрзя, был щедр: я получил ставку врача-терапевта, полставки врача-хирурга и ещё полставки мне предоставлялось нарабатывать хирургическими дежурствами. К тому времени я уже был «вполне зрелый хирург» – имел на своём счету десятка два самостоятельно выполненных аппендэктомий.
В селе ещё помнили хирурга Баулина, который делал здесь резекции желудка. Мне в течение двух месяцев надлежало работать на фоне постоянных упоминаний об этом славном «земском враче» советского времени.
В мой первый поликлинический приём ко мне записалось полно народа – большинство стариков и старух с хроническими недугами просто от безделья потянулись в больницу подивиться на московского доктора.
[32] У африканцев в ЮАР имеются фамилии и два имени, одно из которых христианское (европейское), а другое африканское. Мальчика звали Нхланга Элтон Малаудзе.
[33] Guillain—Barre (ghee-yan bah-ray) syndrome – синдром Guillain—Barre – аутоиммунное заболевание периферической нервной системы. Начинается со слабости, звона в ушах, онемения ног. В дальнейшем слабость и онемение распространяются на руки и верхнюю часть тела. Эти симптомы могут интенсивно нарастать до почти полного паралича. В этих случаях развивается угрожающее жизни состояние, и больной нуждается в неотложной медицинской помощи. Часто необходима искусственная вентиляция лёгких.