— А себя намылить разрешишь? — я не дал ему опуститься ниже, резко повернувшись. Мы столкнулись взглядами: я смотрел прямо, чтобы лишний раз не смущать.
Твик выглядел, словно пьяный, но действовал вполне осознанно, и мне тотчас же захотелось узнать — у него это впервые? Конечно, я и сам ни разу не оказывался в душе с парнем и, разумеется, мне не доводилось спрашивать разрешения, чтобы кого-нибудь помыть.
Не разрывая зрительного контакта, парень молча нащупал мои руки и выдавил остатки геля на ладони.
Я воспринял это, как приглашение.
Его плечи не были сильно худее моих на ощупь. Я почувствовал себя глупо, будто вдруг сделался скульптором, который оценивает работу, только что высеченную из мрамора. Изучает детали, робко приглядываясь к едва заметным изъянам, но несмотря ни на что умудряется восхищаться даже ими.
Через какое-то время Твик тоже коснулся меня.
Мы сейчас словно видели друг друга насквозь, играя в прикосновения: проницательно, интимно и до одури возбуждающие.
Я намылил ему голову с невероятной для меня аккуратностью, стараясь, чтобы пена не попала в глаза. Его волосы стали мягкими и податливыми, и у меня даже получилось выпрямить их в ирокез. Белобрысый оценил мои старания и улыбнулся.
— Ну наконец-то, — вырвалось у меня.
Он выглядел немного потерянным, но уже вовсе не отчужденным. Это был не тот непрошибаемый Твик, от которого веяло холодом, и который кричал на берегу озера.
Я смотрел в его большие зелёные глаза, на мелкие морщинки вокруг, и на то, как его губы растягивались шире.
Улыбка становилась естественнее и добрее, и мне мигом захотелось смеяться в ответ.
— Идиот, — он опустил взгляд, а затем, сообразив, куда пялится, резко вздрогнул, возвращаясь обратно.
Я все-таки не выдержал и расхохотался, прижав парня к себе.
Да, мы действительно были словно два придурка, скользкие от мыльной пены, горячие от воды, возбужденные и смущенные…
А ещё мы были живы.
— Всё хорошо, — пробормотал я, прижимаясь щекой к его виску. — Всё очень хорошо, Твик.
Тот не ответил и толкнул нас под воду, смывая шампунь со своих волос. Моя спина коснулась кафеля, и я использовал его как опору, исподтишка наблюдая.
Белобрысый еще раз умыл лицо, потёр волосы и открыл глаза.
— Крэйг, ты красивый, — кажется, водка подействовала не только на меня. А может вовсе не водка сейчас вышибала всю почву из-под ног?
— Спасибо, Твик, — я шагнул к нему, выталкивая нас из-под душа и улыбаясь. — Ты тоже…
— Правда красивый, я теперь всё увидел, — его щеки разрумянились, длинные ресницы забавно слиплись, а брови стали чуть темнее из-за воды.
После таких слов я уже не мог смущаться и нагло осматривал его с головы до ног.
— Твик, послушай… — хотелось как-то прояснить то, что происходит между нами.
Но я и сам не знал, как это сделать: неизвестность пугала, и, хотя мне было комфортно в его присутствии, я вдруг почувствовал прямо-таки жизненную необходимость в том, чтобы всё было взаимно.
— Не хочу я ничего слушать, — ответил он, и я поразился этой его неожиданной способности читать мои мысли в такой момент.
— Но тогда… — я едва успел договорить что-либо внятное, как он меня поцеловал.
Мы в какой-то момент опять оказались под водой, но это уже никому не помешало. Я обнимал его, как ненормальный, дорвавшийся до чужой плоти, извращенец. Твик не отставал и мне показалось, что башню определенно сорвало нам обоим. (От водки или от парилки, которую мы тут устроили, я не мог сказать наверняка). Мозги отказали, кровь отхлынула от головы к паху, и я полностью потерял над собой контроль, целуя, облизывая и кусая всё, что попадалось под губы.
Твик отвечал тем же, я заводился всё сильнее. Он не прекращал удивлять и восхищать.
Он вообще не был похож ни на кого, с кем мне доводилось быть.