— Помимо того, что, как они думают, и без того знают все, — хихикнул Мо Сюаньюй, вновь вгоняя Лань Сичэня в краску.
К счастью, неловкий разговор прервал надвигающийся Совет кланов. А-Яо наотрез отказался завтракать: одна мысль о еде вызывала на его лице мученическое выражение.
— И вообще, — заявил он мрачно, не глядя на то, как ест Лань Сичэнь, — у меня такое чувство, что А-Юй набил мое тело едой на ближайшие несколько лет.
— Ты быстро придешь в форму, А-Яо, — попытался приободрить его Лань Сичэнь. — Возвращение к ежедневным тренировкам и пара ночных охот вернут все как было.
— Вернуться придется сперва к делам ордена, — нахмурился А-Яо. — Они уже две недели валяются без моего внимания. Страшно даже подумать, какие завалы мне придется разгребать…
Лань Сичэнь вздохнул. Его в Облачных Глубинах тоже ждали накопившиеся дела, а еще, без сомнения, сложный и крайне неловкий разговор с дядей. Еще и за братом с Вэй Усянем следовало присмотреть хотя бы одним глазом, чтобы они вновь нигде не напортачили. Еще раз любоваться на затяжное горе Ванцзи Лань Сичэнь не собирался.
По всему выходило, что выкроить время друг для друга они с А-Яо сумеют еще очень и очень нескоро. Это вгоняло в тоску, и Лань Сичэню пришлось взять себя в руки, чтобы встряхнуться.
Облачение А-Яо для Совета кланов выглядело строже, чем наряд для банкета, однако когда речь идет о золотых цветах ордена Цзинь, говорить о скромности было сложно. Тем отчетливее на фоне солнечного сияния выделялось землисто-бледное лицо А-Яо. Пошатывало его при ходьбе непритворно: остаточное действие парализатора все еще не прошло, и объем крови в теле еще не полностью восстановился. И все же А-Яо старался держаться прямо, даже опираясь на руку Лань Сичэня.
В зал для совещаний они вошли последними, когда все собравшиеся уже расселись по своим местам и встревоженно переговаривались. О чем — можно было даже не гадать. Лань Сичэнь не сомневался, что все обсуждают, увидят они сегодня на Совете Верховного Заклинателя или нет.
А-Яо прошествовал к своему месту и с помощью Лань Сичэня опустился на него. Покидая помост, Лань Сичэнь окинул быстрым взглядом зал. Мо Сюаньюй в облике Не Хуайсана сидел на месте главы ордена Не, рассеянно играя веером. Цзян Ваньинь, проигнорировавший банкет и прибывший лишь этим утром, взирал на мир еще более хмуро, нежели обычно. В глазах Су Миншаня отчетливо читался вопрос, и Лань Сичэнь едва заметно кивнул ему.
Лань Сичэнь занял свое место и посмотрел на А-Яо. Тот, убедившись, что все в сборе, поднял руку, чтобы подать знак начинать Совет, когда вдруг к нему протиснулся чуть растерянный управляющий и доложил:
— Глава ордена Цзинь, в коридоре ожидают приема двое посетителей.
— Все аудиенции после Совета, — ответ А-Яо прошелестел столь тихо, что пришлось напрягать слух, чтобы разобрать слова.
— Они, — запнулся управляющий, — настаивают, что они должны предстать именно перед Советом кланов в полном составе.
У Лань Сичэня в груди все похолодело.
Неужели Не Хуайсан напоследок переиграл их? Они, так стремясь избавиться от угрозы с его стороны, кажется, упустили из виду, что почти всю игру Хуайсан вел чужими руками. Возможно ли, что даже его гибель не оградила А-Яо от последнего ядовитого выпада?
Лань Сичэнь посмотрел на помост, не скрываясь: сейчас все взгляды были устремлены на Верховного Заклинателя. А-Яо оказался в безвыходном положении: он не мог отказать просителям, у которых имелось дело к Совету, однако, догадываясь, кем они были направлены, тоже осознавал надвигающуюся угрозу.
Поджав губы и выпрямившись на своем троне, А-Яо все так же негромко, но очень четко произнес:
— Пусть войдут.
========== Глава 28 ==========
Когда порог зала перешагнули две женщины, Цзинь Гуанъяо ощутил в груди предательский холод. Он узнал их обеих в тот же миг, как увидел, и понял, что его ожидает после их слов. Видимо, имя брата Не Хуайсан трепать все же не желал, и потому перед Советом кланов решил продемонстрировать другие позорные дела Верховного Заклинателя. На мгновение Цзинь Гуанъяо даже стало интересно, что именно покажется почтенным заклинателям более постыдным: женитьба на сестре или убийство отца?
Совет встретил появление двух женщин недоуменным перешептыванием. Те не выглядели заклинательницами, не казались знатными или состоятельными. Они даже не были молоды и не обладали красотой. И пусть Цзинь Гуанъяо знал, что когда-то Сы-Сы была ослепительно хороша собой, но многочисленные шрамы на ее лице не оставили и следа от прежней красоты.
Сердце пропустило удар.
Цзинь Гуанъяо признался Лань Сичэню, что убил отца, — и тот закрыл на это глаза, проявив понимание. И позже Лань Сичэнь тоже неоднократно повторял, что способен принять в своем названом брате… нет, пожалуй уже точно возлюбленном, все его темные стороны. Однако убийства бывают разными, а в случае с отцом Цзинь Гуанъяо дал волю копившимся годами горю, обиде и ненависти. В нем всегда жила некая артистичность, присущая еще его матери. Вот только Мэн Ши свою творческую натуру выражала в музыке или в изобразительном искусстве, а Цзинь Гуанъяо направил ее в более практичное русло. Приговаривая в своей голове кого-либо к смерти, он выбирал воздаяние зеркально преступлению против себя. Не Минцзюэ за гнев был наказан гневом, а Цзинь Гуаншань за похоть — похотью. Цзинь Гуанъяо считал это только справедливым и ничуть не раскаивался в вынесенном им приговоре, однако осознавал, что Лань Сичэнь, скорее всего, воспримет это по-иному.
Женщины вышли на середину зала и растерянно встали. По всему было видно, что столь блистательное общество им непривычно, и они ощущают себя неловко под выжидающими взглядами глав орденов и кланов.
Цзинь Гуанъяо понимал, что совершил ошибку. Если бы он пребывал в нормальном своем состоянии, он, несомненно, велел бы своим людям тщательно проверить Башню Золотого Карпа, вплоть до обыска покоев главы Не и внимательного осмотра всех, кто прибыл с ним на Совет. Однако Цзинь Гуанъяо был выбит из колеи повторным обменом, к тому же тело к нему вернулось в достаточно плачевном состоянии. Усталый, измученный и не совсем здоровый, чересчур ослепленный радостью, что все вернулось на круги своя, и облегчением от раскрытия имени таинственного игрока, он упустил из виду эту разумную предосторожность.
Теперь ему оставалось только одно: отчаянно все отрицать. По опыту Цзинь Гуанъяо отлично знал, что разыгрывать из себя жертву ему всегда удавалось из рук вон плохо. Тот же Не Хуайсан неизменно делал это куда более успешно. У Цзинь Гуанъяо подобный прием срабатывал только с Лань Сичэнем. Впрочем, по здравом размышлении, это не выглядело удивительным. Дело было не в том, что у Цзинь Гуанъяо не получалось изобразить жертву — а в том, что мало кто склонен был его жалеть. В людском сознании сын шлюхи не достоин сочувствия, и все плохое, что с ним случается, он заслуживает самим фактом своего существования.
И потому Цзинь Гуанъяо не обольщался. Показаниям этих женщин поверят и надолго сохранят в своей памяти. Однако, если у них не окажется каких-нибудь совсем уж весомых доказательств, то, при условии, что Цзинь Гуанъяо будет упорно держать оборону, его положение хоть и пошатнется, но устоит. С репутацией можно будет распрощаться, но жизнь — возможно — останется в безопасности.
Вот только сколько еще испытаний выдержит чистая любовь Лань Сичэня?
Не было ничего удивительно в том, что голос Цзинь Гуанъяо прозвучал бесконечно устало, когда он обратился к «просительницам»: